Постепенно сделалось так, что в их семье оказалось не три человека, как поначалу, а два плюс ещё один, что было совсем не то же самое, а спустя незаметное время её, семьи, не стало вовсе; про общение с пасынком пришлось забыть, и Свешников благодарил судьбу за то, что они не успели привыкнуть друг к другу.

Через несколько лет, когда Свешников навсегда уезжал из России, Алик попрощался с ним на вокзале так, как мог бы — с неблизким знакомым: коротко пожал руку — и отошёл в сторону; посторонний свидетель, наверно, не догадался бы об их недолгом родстве.

— Странно было бы, — сказал теперь Дмитрий Алексеевич, — если б Алик вдруг вздумал писать мне: до сих пор он ни разу не передал и поклона.

— Наоборот, было бы только естественно, — возразила Раиса. — Мальчику может понадобиться мужской совет.

— В письменной форме? Она больше годится для прошений. Мы в телефонный век не так просты в переписке, как наши деды.

— Сколько прожил твой дед?

— Который? Впрочем, сейчас живут дольше.

Они подходили к остановке, и трамвай обгонял их.

— Что, поспешим? — спросил Свешников. — Следующий придёт бог знает когда.

— Ты обычно не ездишь.

— Погода хороша — давай прогуляемся?

Он не ждал, что Раиса согласится, но она тотчас, как ему показалось — почти обрадованно, свернула к парку.

— Не представляю, — со смешком сказал Свешников, — чтобы отец в моём возрасте побежал бы за трамваем, сел на ходу…

— Хочешь сказать, — поддела она, — что ты — в лучшей форме? Он что, был дряхлым?

— Просто не мог себе этого позволить: негоже профессору скакать.

Раиса не ответила, а Дмитрий Алексеевич не продолжил, и они шли молча, пока не ступили на главную аллею, совсем не такую оживлённую, как утром. Школьники давно разъехались по домам, пожилых любителей прогулок что-то не было видно, и только две юные мамы брели вдалеке со своими колясками. Свешников подумал, что вот она воочию, точная модель его бытия: что-то постоянно происходит где-то на соседней улице, а то и в другом городе, а сам он обречён оставаться в одиночестве среди деревьев, из-за которых никто не выступит, чтобы попросить закурить, — в безопасном одиночестве. Раису как спутницу он не ставил ни во что.

«Да, да, и за трамваем побегу, — пришла и задержалась неожиданная мысль, — и ни на что не жалуюсь, а ведь я — смертен… Так и уйду — здоровым?»

Только через несколько минут, когда Дмитрий Алексеевич успел позабыть, о чём они говорили, Раиса вдруг продолжила:

— Твой Литвинов мечтает быть профессором и здесь.

— Положим, он им и в Союзе не был. И почему — мой?..

— Ну доцентом.

— С его успехами в немецком он и ассистентом не станет.

— Что ни говори, а нас учат по-дурацки.

— Пока нам за это платят, никуда не денешься.

— Вот если б Алику платили такую же стипендию…

— Он сдаёт квартиру. Нашу квартиру, — сухо напомнил Дмитрий Алексеевич. — Бедняком его не назовёшь.

— Когда он переедет сюда…

— Потеряв такой лёгкий доход? Нереально, я думаю.

— Вот вы где разгуливаете! — раздался за их спинами весёлый голос Бецалина.

— А вы всё по нашим следам, — погрозил пальцем Свешников. — Я-то думал, что ухожу последним, боялся, что сторож запрёт меня до утра.

— С такой дамой? Немедленно вернитесь, оба, пока там открыто, а потом — пусть запирает. Знаете, меня однажды тоже заперли, но — в магазине рабочей одежды, в обеденный перерыв и — одного.

— Вы, я смотрю, запыхались, нас догоняя.

— Не мальчик я, не мальчик.

— Мы как раз о мальчиках говорили, о детях, — поспешно ввернула Раиса.

Дмитрий Алексеевич поморщился: ему не понравилось такое возвращение к теме — единственной общей, оставшейся у них.

— Я помешал, — вздохнул Бецалин.

— О чужих детях, — уточнил Свешников.

— Не помешали, — успокоила Раиса. — Как видите — о чужих. А о своих — не сейчас, потом. Заводить такие разговоры никогда не поздно.

— Усыновлять? Не советую.

— Вы, Альберт, попали в точку, — рассмеялся Свешников. — Так-то вы читаете мысли?

— Стоп, стоп. Я ведь, вспомните, предупреждал когда-то: я не… не мыслечтец? Так?

— Мыслечей, скорее.

— Если на то пошло — мыслечист. В любом случае это не мой профиль — если о нём вообще можно говорить серьёзно. Наша наука до этого не дошла.