– Слушай, Высочество поминал, будто бы у каждого мага есть своя особая сильная сторона... У кого-то и две. А что если Рад, как и ты, будет черпать свою силу от воды?

Вереск улыбнулся, и я поняла, что это первая его улыбка за последние два дня.

– Все мо’ожет быть.

Я вздохнула и вернулась мыслями к более близкому будущему.

– Как думаешь, надолго с тобой эта хворь?

Улыбка тут же исчезла.

– Не знаю.

Что ж... Этот парень, конечно, готов идти за мной хоть на край света, но... тащить его в степь такого? Всего вероятней, нам стоило развернуться в другую сторону и поехать как можно скорее к Таронским горам, а оттуда – в Янтарный Утес. Что бы он там ни говорил, однако жить безногим радости мало... А дядя Фарра точно сможет ему помочь. Мне он всегда казался славным малым, на которого можно положиться.

Но боги как же не хотелось возвращаться в Закатный Край! Это совсем, ну совсем не входило в мои планы!

– Ладно. Жратва у нас покуда есть. И даже вино. Останемся здесь на несколько дней. Подождем. Если тебе не отлегчит, поедем к Патрику.

В конце концов, что стоят пять минут позора при встрече по сравнению с возможностью вернуть этому дурню возможность ходить? Да и сына я бы хотела показать Патрику... Просто так, на всякий случай.

Вереск ничего не ответил, но я почувствовала волну благодарности, исходящую от него.

Эх, котеночек...

Неужто он правда думал, будто я способна ценить только с в о юсвободу?

14

Редкой была ночь, когда Рад не будил меня хотя бы раз. А то и два. Он требовал грудь столь часто, что порой я готова была проклясть тот день, когда этот маленький засранец появился на свет. Но никогда не отказывала ему, знала – этому парню нужно есть за двоих, чтобы вырасти большим и сильным, как Фарр. Или хотя бы как его бестолковый синеглазый папаша. Словом, я привыкла просыпаться от малейшего шороха, от одного намека на писк. Только в этот раз, как и все последние ночи, разбудил меня вовсе не мой сын...

– Нет! Нет! Не надо! – тихий стон Вереска перешел в жалобный крик.

Я быстро встала с постели и присела на край откидной лежанки, что служила кроватью моему другу. Он весь дрожал и дышал загнанным зверем – хрипло, прерывисто. Страшно.

– Тихо, тихо, все хорошо, – я положила обе руки ему на виски и сдавила легонько. Опыт прошлых ночей показал, что так он просыпается быстрее всего. – Ты здесь, со нами. Все хорошо...

Говорила, а сама даже не размыкала глаз: так сильно, так невыносимо мне хотелось спать. В этот момент я не знала, какого чувства во мне больше – жалости или злости.

Вереск схватил меня за запястья и стиснул их так, что я вскрикнула от боли. Его пальцы сомкнулись на моих руках двумя стальными браслетами, но в следующий миг обмякли, соскользнули прочь.

– Шуна... прости... – чувство вины, сквозившее в его голосе, казалось безмерным. – Я так тебя заморочил...

– Да уж, – не стала я спорить. Руки все еще болели от его захвата и злость не стала меньше. К тому же Рад все-таки проснулся от этого шума и захныкал в своей колыбели.

Я поднялась с лежанки, от угля из печки засветила в глиняной плошке короткую толстую свечу и занялась своим сыном. Сменила ему пеленку, накормила, убаюкала и снова уложила спать. Теперь и самой можно было бы вернуться в постель, да только сон уже пропал, растаял, как кусок масла в горячем молоке.

Я сходила до кустов, замерзла, вытащила из письменной конторки Айны короткую трубку. Никогда не любила курево, но иногда мне казалось, только густой табачный дым способен завесить пеленой мои тревоги и сомнения.

Вереск обычно огорчался, когда видел трубку в моих руках, но в этот раз он молча проводил меня взглядом до двери. Я устроилась на верхней ступеньке короткой лестницы и выпустила в небо долгую сизую струю. Кругом было еще темно, однако первые признаки скорого рассвета уже виднелись где-то вдали.

С кимином было бы верней, но...

Я вздохнула, закуталась получше в свой плащ и сделала еще одну глубокую затяжку.

Спустя пару минут, когда я уже собралась выколачивать трубку о край ступеньки, из дверей выполз Вереск. Уперся своими сильными руками в пол и сел рядом со мной.

– Если ты ре’ешишь оставить меня в Янтарном У’утесе, я не обижусь.

В неярком свете я хорошо видела выражение его лица – обреченное и решительное.

За минувшие дни ему стало слегка получше, но все равно дела его были плохи, и уже почти не оставалось сомнений, что без помощи старших тут не обойтись.

Мне снова ужасно захотелось сказать какую-нибудь едкую гадость насчет чрезмерных усилий, но я сдержалась. Вместо этого сделала еще одну затяжку, хотя вообще-то мне уже хватило и это было лишним.

И вздрогнула от удивления, когда трубка вдруг выпорхнула из моих пальцев.

– Незачем тебе это, – тихо сказал Вереск, выколачивая прогоревший табак вместо меня и задвигая трубку куда-то себе за спину. – Плохо будет.

– Куда уже хуже! – буркнула я. Думала еще добавить насчет сопливых, которые лезут куда не надо, но не успела.