Я внимательно рассматриваю семейный альбом: ничто не говорит о том, что из примерного пионера может образоваться монстр. Увы, люди рождаются с чистыми святыми душами, но наша окружающая среда настолько отвратительна, что большинство не способно сохранить свои души в первозданной невинности.

— А это, как я понимаю, последний курс института? — указываю на фотографию, где молодые физики запечатлены у Лобного места на фоне кремового храма Василия Блаженного.

— Т-т-точно так, — обреченно кивает Нестеровой-младший. — Витек тут, как ангелочек. Правда?

— Как бы мы все дружно к ангелочкам не отправились, — отвечаю, всматриваясь в лица выпускников МИФИ — Московского инженерно-физического института. Почему нашему Витьку не остановиться на постой у кого-нибудь из бывших сокурсников, жителей столицы, если таковые имеются? Надо задействовать информаторов, пусть срочно отработают эту версию. — А как ангелочек вытаранил ранец? — задал я вопрос, давно меня терзавший. Надеюсь, не за бутылку?

— За две, — хохотнул Вадик, — свободно.

Местный пинкертон Полуянов обиделся за строгие охранные службы ядерного центра Снежинска и предположил, что умелец тащил не сразу весь ранец, а по мелочи, как это делают оружейники славного города Тула, способных из пустых на первый взгляд швейных деталек смастерить ракетные комплексы.

Последующее расследование доказало, что мой новый друг был не совсем прав: Система работала хорошо, но вот люди… Люди-люди — главное наше, понимаешь, богатство…

— А почему бы нам… в гости к академику Биславскому, — пришла мне в голову причуда, когда я понял, что праздник заканчивается, а время детское — три часа ночи.

— Нет, — твердо проговорил Полуянов. — Только через мой труп.

По этому поводу мы посмеялись: вот только трупов нам не надо, и любезный Нестерович-младший предложил провести остаток ночи в гостиной, где есть удобные кресла для походного сна. Предложение было принято с удовольствием и через минуту я ухнул в темную и беспросветную мглу сна.

Я долго летал в беззвездном мраке, потом проявился тусклый свет и возникло чувство радости — бессодержательный полет завершается и меня ждет возвращения на родную планету.

Пробуждение было трудным: казалось, что я всю ночь напролет бодался с кедром. Тело, скрюченное креслом, ныло. Мои новые приятели находились не в лучшем состоянии. Мы молча сели за стол, хозяин плеснул по сто грамм, выставил рассольчика с гвардейскими огурчиками и только после этого мир начал приобретать привычные очертания.

— Что будем делать? — спросил я, жуя корочку хлеба и терзаясь от мысли, что мир находится на грани глобального пожара, а я вот так сижу-жую и думать не думаю о судьбе человечества.

— А что делать? — переспросил Полуянов. — Кажись, мы хотели к академику Биславскому.

— У него есть внучка? — решил проверить ночное видение у магазинчика. — Хорошенькая такая?

— Есть, — признался Нестеровой-младший.

— Но это к делу не имеет никакого отношения, — проявил я волю к достижению цели. — Больше не будем отвлекаться на приятные мелочи.

Решено — сделано. Мы покидаем хлебосольную квартирку и на машине направляемся в ядерный центр, чтобы я смог воочию убедиться: несмотря ни на что российские ученые продолжают трудиться на благо отечественному Атому лучшему в мире.

Центр находился за городком в двадцати пяти километрах. Бетонная трасса словно разделяла тайгу пополам. Распогодилось и вековые ели, умытые дождем, стояли в изумрудной чистоте. Пока мы мчались в таежные дебри я по сотовому телефончику требовал от информаторов результативной работы по бывшим сокурсникам Нестерового Виктора Германовича, проживающим либо в столице, либо в её окрестностях.

Ядерный центр притыкался на берегу таежной реки Студеная-Студенец и бетонными строениями напоминал военный поселочек в раю. Правда, кирпичные трубы котельной били копотью в утреннее небо, нарушая тем самым идеалистическую картинку благодатного края. Территория Центра была поделена на зоны с КПП, где скучали бойцы вневедомственной охраны в пятнистой форме, похожие на постаревших космонавтов.

Поначалу мы решили посетить дирекцию, чтобы получить у директора допуск в спецзону «U», где находилась лаборатория академика Биславского.

В коридорах дирекции неотчетливо присутствовал запах беды. Казалось, сотрудники бродят вдоль стен, отравленные этим запахом, как ипритом.

Директор Пешкин Владимир Николаевич встретил меня и Полуянова с радостью, будто для полного счастья ему не хватало именно нас и наших проблем. Пешкин был энергичным пузаном, неунывающим даже в такое трудное времечко. В его кабинете присутствовала несообразная смесь социалистического планирования и капиталистических рыночных отношений. В одном углу пылились бархатные знамена за передовой труд. В другом горбились мешки с сахаром, а также тюки с мануфактурой. На столе в рамке замечался портрет академика Сахарова, где гений, ещё лояльный к власти, был заснят на первомайской демонстрации: отмахивал нам, живым, искусственно-пористой революционной гвоздикой.