— Весьма острая мысль, ваше преосвященство, — медленно кивнул Гамил.

У Тавалиска, помимо мысли, имелся и другой острый предмет, который он не замедлил вонзить Гамилу в руку.

— За одобрением, Гамил, я обращаюсь только к Богу. — Тавалиск выдернул вилку. — Извини — я целил в телятину, не в тебя. Ну, полно дуться. Это просто случайность. — Чувствуя легкое раскаяние, архиепископ подал секретарю салфетку вытереть кровь и быстро перевел разговор на другое: — А дочь Мейбора все еще держат под стражей?

Гамил отомстил как мог, вымазав кровью шелковую салфетку.

— Никто не слышал о ней с тех пор, как лорд Мейбор покинул город, ваше преосвященство. Баралис и Кайлок отрицают, что похитили ее, и объявляют Мейбора сумасшедшим.

— Однако она у них?

— Да, если еще жива.

— Нам все равно, Гамил, жива она или мертва. Пока никто не знает о том, что с ней сталось, мы можем сражаться от ее имени. — Тавалиск провел пухлым пальцем по краю блюда. — Есть у нее сторонники в городе?

— Всякого, кто открыто высказывается за госпожу Меллиандру, Кайлок вешает — и делает это публично, чтобы весь город видел.

— Гм-м. Ну а те, кто поддерживает сию даму тайно?

— За последние месяцы пропало немало дворян, ваше преосвященство. Они исчезают из своих жилищ среди ночи, повергая в отчаяние друзей и родных.

— Исчезают, говоришь? — с легкой грустью улыбнулся Тавалиск.

Гамил откашлялся.

— Я взял на себя смелость, ваше преосвященство, обратить внимание наших шпионов на это дело. И узнал, что у Кайлока по всему городу имеются тайные осведомители. Любой лорд, который хотя бы шепотом произнесет имя Меллиандры за своим обеденным столом, рискует исчезнуть.

— Плохо дело, — вздохнул Тавалиск. — Если бы Кайлок не свирепствовал так, город наверняка открыл бы ворота.

— Зато лорд Мейбор поднял в высокоградском лагере целую бучу, ваше преосвященство. У него множество планов, как пробраться в город и увенчать осаду победой.

Тавалиск только рукой махнул — без тебя, мол, знаю.

— Я всегда говорил, Гамил, что когда-нибудь ему понадобится моя помощь. Проследи за тем, чтобы он получил столько людей и ресурсов, сколько попросит. Пусть попробует — вреда не будет. Высокоградским военачальникам прискорбно недостает выдумки. Несколько пробоин в стене — вот и все, чего они пока добились.

— Слушаюсь, ваше преосвященство. Позвольте удалиться, если это все.

— Разумеется. — Тавалиск улыбнулся, как участливый прохожий. — На твоем месте я зашел бы к лекарю, Гамил. Мне думается, твою рану не мешало бы зашить.

Мелли заставила себя доесть остаток хлеба. Воды у нее не осталось, и она проглотила хлеб всухомятку, а потом обратила внимание на свиную ножку. Та состояла в основном из шкуры и сала, но Мелли умяла ее, словно самое лучшее мясо. Ей не хотелось есть, но она знала, что так нужно. Она еще и не то съела бы в случае нужды.

День уже угасал. Тонкая золотая полоска легла на край амбразуры, и Мелли знала по опыту, что скоро стемнеет. Ожидание темноты было хуже всего — хуже даже, чем сама темнота. Мелли всегда в этот час бывала беспокойна. Она оглядывала свою круглую каморку, запоминая каждую мелочь, потом делала последние приготовления: передвигала таз, оправляла солому, сгоняла тараканов со скамьи. А под конец, при последнем проблеске дня, смотрела на свой живот и шептала ребенку слова утешения.

С настоящей тьмой трудно свыкнуться. Мелли проводила в темноте каждую ночь своей жизни, но мрак уютной спальни, где из-под двери сочится свет свечи и угли слабо мерцают в очаге, в корне отличался от мрака, окружающего ее теперь. Порой ей казалось, что она лежит в могиле. Если ты не различаешь своей руки перед глазами, легко поверить, что ты и не существуешь вовсе. Так с ней и бывало в безлунные ночи — как будто мир окончательно отринул ее.

И утешала она не столько ребенка, сколько себя — ребенком она лишь прикрывалась.

Она стала следить за фазами луны. Нынче ожидалось полнолуние — но кто знает, ясной будет ночь или пасмурной. Зачастую над озером днем светило солнце, а ночью собирались тучи. Мелли еще не научилась предсказывать погоду, но всегда знала, когда будет дождь.

Знала благодаря своей беременности. Когда лодыжки начинали ныть что есть мочи, а ноги — пухнуть, точно на дрожжах, это означало, что хляби скоро разверзнутся и ледяные капли полетят в амбразуру.

Всю первую неделю было тепло. Над водой жужжали мухи, и солнце прогревало камень. Теперь же, месяц спустя, погода стала переменчивой. Раздражаемая близящимся дыханием зимы, она никак не могла решить, что ей делать: и то расчищала дорогу солнцу и покаянно воздвигала над озером радугу, то разражалась дождем под завывания ветра. Вчера, к примеру, даже град шел.

По ночам всегда бывало холодно. Брен с наступлением темноты оставался на милость гор. Сразу наступало похолодание, и ветер делался острым как нож.