– И чем же Дробин отличается от меня? – произношу со злостью.

– Я уничтожу его. И это принесет мне огромный кайф. А на тебя мне пох*р, Романова. Даже если я тебя с особой жесткостью разделаю, у меня даже не встанет.

Его слова будто нож под ребра. И смотрит так с ехидством, проворачивая его. Разве может быть столько ненависти в одном человеке? Разве должно быть так, чтобы власть была в руках жестокого мужчины, подобного Шторму? Скольким людям он жизни сгубил за время своей деятельности? Скольких продажных крыс в органах подкупил и заставил закрывать глаза на свои преступления? Он ведь не боится ничего. Словно знает, что есть у него сильная рука, способная вытянуть даже со дна Марианской впадины.

Ничего ему не отвечаю. Открыв ворота, поднимаюсь по ступенькам крыльца. Ключи в моей руке жгут кожу. Или это его внимательный взгляд?

Распахнув входную дверь, прохожу внутрь и зову конвоиров за собой. Мужчины заводят Русакова, и мы останавливаемся посреди гостиной.

Осмотревшись, отмечаю про себя идеальную чистоту в доме. Наверняка, здесь трудятся около десятка домработниц.

– Где началась ссора? – задаю вопрос в лоб.

Замечаю то, как поменялся Русаков. Как только мы зашли в его дом, он присмирел, стал тихим.

– Ссора?

Он хмурится недоумевающе. А я достаю бумаги и демонстрирую ему распечатку переписки Ольги с подругой.

Шторм внимательно изучает записи. Его лицо – каменная маска.

– Ольга написала подруге, что хочет сбежать, что боится вас. Вы поссорились, ревновали ее? Что происходило между вами?

Он напряжен. Пальцы его так сильно впиваются в бумагу, что на фалангах выступают белые пятна. Его челюсти стиснуты, на лбу залегли морщины. Но когда мужчина поднимает ко мне взгляд, в нем уже нет никаких эмоций. Снова чистая надменность и высокомерие.

– Хорошо, я расскажу тебе, – выдыхает устало. – Все началось в ванной.

Не верю в его податливость, но мне нужно и дальше выводить Шторма на эмоции. Нужно пробить эту крепкую стену, которую он возвел перед собой. Я хочу знать правду, и он даст мне ее. Русаков – далеко не робот, хотя очень хочет таковым казаться.

Я делаю знак конвоиру отрыть дверь в указанную комнату. Пока записываю данные в протокол, чувствую на себе взгляд Русакова. Под кожу мне забирается, в мыслях моих копошиться, в чувствах. Рассматривает меня будто диковинку.

– Илья, выйди, – командует адвокату, переступая порог комнаты.

Я молча наблюдаю за тем, как адвокат послушно покидает дом. Впервые такое вижу. Обычно подследственные цепляются за защиту так, будто пятилетние дети за родительский подол, не желая оставаться одни. А тут такое хладнокровие и наплевательство.

Несмотря на достаточно большие размеры комнаты, в присутствии Русакова она кажется мне конурой. Шторм буквально закрывает собой свет, заполоняет все пространство. Конвоир стоит с другой стороны от него, и чтобы поместиться, я вынуждена прижаться к правому боку Шторма.

Мне жутко неуютно. И воздух. Он до последнего кубического сантметра пропитан Штормом. Его аромат такой необычный, не похожий ни на что. Нет. Это не парфюм. Русаков сидит в СИЗО, где из всей косметики доступно только хозяйственное мыло. Его кожа. Она имеет свой индивидуальный запах. И это не что-то сладкое или модное, чем пахнут красивые и привлекательные парни на дорогих тачках. Нет. Это сложное сплетение различных запахов и явлений. Я чувствую аромат грозового неба, когда воздух сгущается, когда в нем повисает некая тревожность, ожидание скорейшего ненастья. И в то же время Русаков пахнет чем-то уютным, крепким, сильным. И странно, что сила эта кажется не деструктивной, а как раз наоборот.

– Алена Валентиновна, – слышу голос конвоира. Вздрагиваю, понимая, что меня поймали с поличным. Русаков молча смотрит на меня сверху вниз. Снова ведет себя так, будто здесь все ему обязаны.

– Вы ссорились, – произношу, прочистив горло.

Он кивает головой. В каждом его движении и слове легкий оттенок лени, неспешности.

– Она кричала, что не хочет меня знать, – голос хриплый. – И что я грубое животное. Еще говорила, что ненавидит меня, и что я больше ее не увижу…

Я записываю каждое слово. Стараюсь не чувствовать, не анализировать его действий. Пока мне нужны сухие факты.

– И что сделали вы? – поднимаю на него глаза, закончив с документом.

А он все это время наблюдает за мной. Взгляд прищуренный, голова немного набок наклонена. Смотрит, выжидает. Будто не об Ольге говорит, будто обо мне. Мне это не нравится. Я не могу понять, чего он пытается добиться, и от этого нервная дрожь бьет по телу.

– Я был зол, хотел успокоиться. Сказал ей, чтобы проваливала в свою комнату, а сам ушел в кабинет. Выпил.

– А потом?

– Потом, – усмешка. Проводит тыльной стороной ладони по губам. – Я долго курил у окна. Хотел, чтобы она успокоилась, – произносит это и замолкает. Вдруг глаза поднимает к задернутому шторами окну.