— Сто лет, да? — снова спросил он. Финансист, тоже лежавший на своей кровати с не менее роскошным матрацем, отвернулся к стене.

— Сто лет все равно не будет, — уверенно сказал он. Грек молчал. Когда они начинали политические споры, он обычно не вмешивался. Генерал был ультралевый, а финансист ультраправый, и оба сходились в неприятии нынешнего режима.

— Почему не будет? — удивился заместитель министра.

— Изменится что-нибудь, — ответил финансист, — у нас за последние семь лет семь правителей поменялось.

— А если не изменится? — спросил генерал. Финансист не ответил, кажется, он начал засыпать. Это разозлило заместителя министра. Он вскочил на ноги и, подойдя к кровати своего соседа, резко потряс его за плечо.

— А если не изменится? — переспросил военный.

— Слушай, что ты от меня хочешь? — разозлился финансист. — Дай мне спокойно поспать. До суда еще далеко, столько месяцев пройдет.

— Это по твоему делу столько месяцев ждать, а по моему они уже заканчивают, — заорал генерал.

Финансист, поняв, что ему все равно не дадут вздремнуть, вздохнул и сел.

— Зачем просто так говорить, — укоризненно сказал он, — поэтому вы, военные, все проигрываете. Все языком можете говорить, а когда до дела доходит, ничего сделать не можете.

— Это ты мне говоришь? — разозлился генерал. — Я три деревни отбил, и ты смеешь мне такое говорить?

Финансиста не смутила столь бурная реакция. Он почесал волосатую грудь; поправил майку и сказал:

— Три деревни отбил, а три района отдал.

— Я отдал? — разозлился генерал. — Ты что мне говоришь?

— А кто переворот устроил?! — закричал вдруг финансист. — Кто все это придумал? Твои друзья. Зачем убрали законного президента? Это ведь вам он не нравился.

— Можно подумать, вам нравился наш президент. А вы убрали его, — сразу ответил генерал, — это ваши люди так радовались, когда он сбежал.

Спор грозился перейти в обычный политический спектакль, который оба заключенные давали раз в неделю. Обвиняя друг друга во всех возможных грехах, они обычно доходили до революции семнадцатого года, на которой останавливались, единодушно признавая её пагубный характер. Потом они мирились и дружно поедали совместные запасы. Но только до следующей стычки. Политические симпатии обоих были резко полярны, и тут нельзя было ничего сделать.

— Стойте, — вмешался грек, — это вы потом выясните, какой режим был лучше. Вы, генерал, кажется, говорили, что здесь нельзя сидеть сто лет. Я правильно понял вашу трезвую мысль?

— Да, конечно, — сразу ответил заместитель министра, — нам нельзя здесь столько ждать.

На этот раз финансист его услышал. Он снова почесал свою грудь и, кивнув лысой головой, быстро сказал:

— Конечно, вы правы.

— Это совсем другое дело, — спрыгнул со своих нар Пападопулос-Ионидис, — теперь вы говорите, как разумные люди. Какие будут предложения?

— Нам нужно отсюда выйти, — несмело сказал финансист.

— И как можно скорее, — прогрохотал генерал.

— Только не так громко, господа, — взмолился грек, — вам, может, все равно, но если меня вдруг выдадут Турции, то мою жизнь можно считать законченной. Вы представляете, как будут относиться в турецкой тюрьме к несчастному греку?

— А почему несчастный грек сидит и ждет приговора? — спросил генерал.

— Потому, что несчастный грек не знает, как отсюда можно убежать, — ответил Пападопулос-Ионидис, — но если ему подскажут возможный вариант, он будет очень благодарен своим друзьям.

— Ты что, правда, торговец наркотиками? — спросил финансист.

— Разве не похож? — оскорбился грек.

— Очень похож. А может, ты армянский лазутчик? — вдруг спросил генерал.

— Как вам не стыдно, генерал, — вскочил на ноги грек. Этим баранам не обязательно знать о его бабушке-армянке, подумал Пападопулос-Ионидис. — Мы сидим с вами уже столько месяцев. Неужели вы еще не поняли, что перед вами честный человек?

— Честный, — фыркнул генерал, — а у самого в колоде пять тузов.

— Шесть, — сказал вдруг финансист, — шесть, я проверял. Он все время нас обманывал.

— Как не стыдно, господа, — весело сказал грек. По-русски он говорил прекрасно, однако хорошо понимал и турецкий язык, всегда зная, о чем говорят его соседи, когда они переходили на азербайджанский. Но им, разумеется, этого он не рассказывал. — Может, я просто решил как-то помочь вам разнообразить время, проведенное в тюрьме.

— Благодетель нашелся, — вмешался снова финансист, — а у меня, между прочим, на прошлой неделе триста долларов выиграл.