— По-моему, Джонни говорит, что думает. Верно, Джонни? — улыбнулся он притворно веселой улыбкой. — Но я считаю, что пока еще нет необходимости вязать Сета Дэвиса по рукам и по ногам. Расскажи мне о себе, Руп. Надеюсь, дядя Бен, разбогатев, не надумал сменить учителя?

— Нет, сэр, — ответил Руперт, просветлев. — Он обещал взять меня с собою в Сакраменто личным секретарем или там поверенным, если… — он снова замялся, что было так на него не похоже, — если дела сложатся так, как он задумал. — Он смущенно замолчал, и блеск в его карих глазах погас. — Вполне может быть, мистер Форд, что он просто морочит меня… и себя тоже.

И Руперт вопрошающе заглянул в глаза учителю.

— Н-не знаю, — неуверенно сказал учитель, вспоминая, как дядя Бен восторжествовал над его недоверием. — По крайней мере до сих пор он не выказал себя ни дураком, ни пустым бахвалом. По-моему, перед тобой открывается блестящее будущее, мой мальчик. Желаю тебе успеха. — Он ласково и привычно взъерошил одной рукой кудри Руперта, все еще видя приметы непогоды в его карих глазах. — Ну, бегите-ка домой, мальчики, и не беспокойтесь обо мне.

С этими словами он повернулся, но не прошел и дюжины шагов, как почувствовал, что кто-то тянет его сзади за полу. Это был малютка Джонни.

— Они идут домой этой дорогой, — доверительно и хрипло прошептал мальчик, приподнимаясь на цыпочки.

— Кто?

— Кресси и он.

Но не успел еще учитель как-то отозваться на это радостное, по мнению Джонни, известие, как тот уже снова был рядом с братом. Мальчики махали ему вслед все с тем же робким невысказанным сочувствием, и он сам не знал, улыбнуться им в ответ или нахмуриться. Потом он зашагал дальше. Но, подойдя к перекрестку, от которого прямая дорога вела вниз в поселок, он неизвестно почему, почувствовав, что ему ни с кем не хочется встречаться, свернул и пошел кружным путем через лес.

Низкое солнце пронизывало сосняк длинными отлогими лучами, разливая среди колоннады прямых стволов золотистое предвечернее марево, а густые переплетенные вершины деревьев оставались в тени. Учитель шел в золотых сумерках, нога неслышно ступала по мягкому ковру сосновых игл, и чудилось ему, будто все это не явь, а сон. Кругом стояло безмолвие, только дятел негромко, с перебоями постукивал в вышине, да вдруг дремотно каркнет, устраиваясь на ночлег, какая-нибудь птаха; никаких следов людского поселения, никаких признаков близости человека! Вот почему Форду стало слегка не по себе, когда в воздухе вдруг прозвучало его имя, словно его чуть слышно окликнула лесная нимфа. Он резко обернулся — это была Кресси, она бежала за ним! Но в том, как она бежала, высоко подобрав белые юбки, пригнув голову на гибкой шейке, а за ней летели две длинные косы, освобожденные от шляпки, которая болталась на лентах у нее на локте, во всем ее облике было столько от преследующей путника менады, что в первое мгновение он вздрогнул.

Он остановился; она налетела на него и с легким смехом, обхватив его шею руками, повисла, запыхавшись, у него на груди. Чуть отдышавшись, она медленно проговорила:

— Я припустила за тобой как раз, когда ты свернул на перекрестке, но ты успел так далеко уйти, пока я отвязывалась от дяди Бена, что мне пришлось нестись сломя голову. — Она замолчала и, зажав ладонями его нахмуренное лицо, пригнула его вровень со своими синими влажными очами и спросила: — Ты меня не целуешь? Что случилось?

— Тебе не кажется, что это я должен у тебя спросить, что случилось, поскольку мы не виделись с тобой три дня и ты покинула меня в довольно неприятном положении с глазу на глаз с твоей матерью? — спросил он холодно. Фразу эту он составил заранее, но прозвучала она жалко и беспомощно.

— Верно, — чистосердечно усмехнулась она и снова прижалась щекой к его груди. — Понимаешь, светик, — это было одно из ласковых прозвищ, которыми она его награждала, — я потому как раз и надумала денька на два притаиться. Ну, так как же, — она развязала и снова повязала на нем галстук. — Как же ты вывернулся?

— Ты что же, хочешь сказать, что твоя мать тебе ничего не говорила? — возмущенно спросил он.

— А с чего бы она стала говорить? — лениво отозвалась Кресси. — Она о таких делах со мной не разговаривает, голубь.

— И ты ничего не знаешь?

Кресси покачала головой, взяла одну свою косу, обвила вокруг его шеи, конец протянула ему, а когда он решительно отвел голову, сама зажала в зубах.

Даже если она ни о чем не знала, это еще не извиняло ее равнодушия. Учитель, сознавая всю негероичность своего положения, продолжал в прежнем саркастическом тоне:

— Дозволительно мне поинтересоваться, что, по-твоему, должно было произойти, после того как ты бросила меня одного с твоей матерью?

— Я считала, что ты сможешь наврать ей не хуже прочих, светик, — убежденно сказала Кресси. — А раз ты у меня такой талантливый, ты ей преподнесешь что-нибудь новенькое и интересное. У меня вон вовсе нет воображения, я и то позаботилась кое о чем на случай, если меня отец станет допрашивать. Заставила этого зазнайку Мастерса поклясться, если пойдут разговоры, что это он был со мной в овине. Я б тогда сказала отцу, что ты только вошел перед тем, как заглянула мать, и я шмыгнула в окошко вслед за Мастерсом. Но, конечно, — добавила она, крепче обнимая его за шею, когда он сделал попытку отстраниться, — я Мастерсу не стала объяснять, для чего мне нужно, чтобы он это сказал, и не говорила, что там был ты.