Казнь она несет за гробом:

В сонме призраков ей мчаться

Вплоть до Страшного суда.

И в руках она доныне

Держит блюдо с головою

Иоанна и безумно

Эту голову целует.

Ведь она его любила.

Библия молчит об этом,

Но хранит народ преданье

О ее любви кровавой.

Да и как понять иначе

Злую прихоть этой дамы?

Женщина -- лишь если любит,

Снимет голову с мужчины.

Рассердилась отчего-то,

Вот и голову срубила,

Но едва лишь увидала

Эту голову на блюде -

Помешалась и от горя

Умерла в безумье страсти.

(Плеоназм: безумье страсти!

Страсть сама уже -- безумье.)

И она, держа, как прежде,

Блюдо с головой кровавой,

Ночью скачет на охоту,

Забавляясь тем, что в воздух

Эту голову бросает,

И, как мяч, проворно ловит,

И смеется детским смехом

Женски-дикому капризу.

Мимо мчась, она глядела

Мне в глаза и вдруг кивнула

Так кокетливо и томно,

Что пронзила боль мне сердце.

Трижды, как волна колеблясь,

Мчалась мимо кавалькада,

Трижды, мимо пролетая,

Мне кивал прекрасный призрак.

И хотя давно виденье

Отзвучало и поблекло,

Долго мне привет царицы

Жег взволнованное сердце.

И потом всю ночь до света

Я ворочался, усталый,

На соломе (в доме ведьмы

Не было перин пуховых).

Все я думал: почему ты

Так загадочно кивала?

Почему так странно нежен

Был твой взор, Иродиада?

ГЛАВА ХХ

Солнце в белый мрак тумана

Мечет стрелы золотые,

И туман багрится кровью,

Тая в блеске и сиянье.

Лучезарный триумфатор,

Яркий день восходит в небе,

Наступив пятой на темя

Побежденных светом гор.

Зазвенели, засвистели

Птицы в гнездах потаенных,

И концертом ароматов

Мир наполнили растенья.

Утром, с первыми лучами,

Мы сошли с горы в долину,

И пока Ласкаро молча

Изучал следы медведя,

Я убить старался время

Размышленьями, но скоро

Утомлен был вихрем мыслей,

И невольно мне взгрустнулось.

И под ясенем зеленым,

Где журчал ручей прозрачный,

Лег я, грустный и усталый,

На траву, лицом к лазури.

И ручья волшебным плеском

Зачарованный волшебно,

Перестал грустить и думать

В забытьи бездумной лени.

Но в душе росло желанье -

Жажда сна, безумья, смерти,

Все мучительней сиял мне

Образ трех ночных красавиц.

О прекрасное виденье,

Сон, развеянный зарею,

О, скажи, куда ты скрылся,

Где ты светлым днем таишься?

Под развалинами храмов,

Уцелевшими' в Романье,

Днем скрывается Диана

От дневной Христовой власти.

Лишь во тьме, в глухую полночь,

Выходить она дерзает,

Чтоб развлечься травлей зверя

В обществе подруг-язычниц.

А прелестная Абунда

Так боится назарейца,

Что дневной досуг проводит

В неприступном Авалуне.

Этот остров затерялся

В тихом море романтизма.

Только конь волшебной сказки

Долетит к нему на крыльях.

Там забота не причалит,

Пароход не бросит якорь,

Не появится филистер

С вечной трубкою в зубах.

Сонной одури и скуки

Не нагонит звон церковный,

Этот феям ненавистный,

Мрачный гул колоколов.

Там и царствует в веселье,

Вечной юностью сияя,

Жизнерадостная фея,

Светлокудрая Абунда.

Там в прогулках и в беседах,

Средь подсолнечников ярких,

Дни проводит королева

Паладинов, мир забывших.

Да, но ты, Иродиада,

Где же ты, скажи! Я знаю,

Ты мертва, лежишь в могиле,

Там, где град Ерушолаим.

Днем -- недвижный труп -- лежишь ты!

В величавом саркофаге.

В полночь ты встаешь, заслышав

Свист бичей и звонкий хохот.

И летишь за буйным сонмом,

За Дианой и Абундой,