И тогда, в приливе неведомых ему доселе сил, которыми наделила его картина, он радостно и уверенно последовал ее приказу и совершил то, что было ему примером, увиденным им в осветившейся полости. Он поднял опущенные во время упражнений веки, встал из-за своего стола, сделал шаг вперед, вытянул руки, охватил ими шею профессора и стал сжимать ее до тех пор, пока не почувствовал, что этого было достаточно. Он отпустил задушенного, тело которого повалилось на пол, отвернулся от него и только сейчас вспомнил, что был здесь не один: его соученик, мертвенно-бледный, с каплями пота на лбу, сидел чуть поодаль и в ужасе глядел на него.

— Все исполнилось в точности, слово в слово! — восторженно воскликнул Эдмунд. — Я опорожнил свое сердце, я дышал мелким дыханием, я думал о полости в моей голове, я направил к ней свой взор, пока он действительно не проник вовнутрь, и ему тут же представилась эта картина; я увидел учителя и увидел себя и свои руки вокруг его шеи и все остальное. Сам собою я повиновался картине, мне не нужно было прилагать никаких усилий, мне не нужно было принимать никакого решения. И сейчас у меня на душе так невыразимо хорошо, как не бывало еще никогда во всей моей жизни!

— Что с тобой?! — вскричал другой. — Очнись же, прийди в себя! Ты убил человека! Ты — убийца! Тебя казнят за это!

Но Эдмунд не слушал. Пока эти слова не доходили до него. Он тихо нашептывал себе под нос слова формулы: mar pegil trafu gnoki и не видел перед собой ни мертвых, ни живых учителей, а только безграничную даль мира и жизни, распахнувшую перед ним свои двери.