Птица разрыва
вернуться

Стариковский Григорий Геннадьевич
Шрифт:

«я в лес вошел, и был он внятен…»

я в лес вошел, и был он внятен,и барбарис прозрачно-строг,я злые ягоды заметил,алеющие на восток.нетронутая паутиналегко рвалась, велосипедпроехал мимо, над камнямивисел, как выдох, водопад.я сам листаю эту осеньс мучнистым солнцем вдалеке,и мне не нужно встречных жизнейс собачками на поводке.

«за штакетником начинается немота…»

за штакетником начинается немота,трется брюхом о мерзлый грунт,голосит губами, стертыми в сизый мох,точит мертвые трещинки поручней.я умею сказать только «о» сказать,изобразить застывший неточно звуки повесить его на гвоздь, на крюк,этот бедный овечий летучий клок.

«солнце выгорит дочиста…»

солнце выгорит дочиста,но припомнится запах,тонкий воздух пунктирный,простреленный птицей случайной.доски снегом облеплены, нонарушилось важное что-то;бриз, его толстогубый порывотдает хрусталем или хрустом.замечательно всё, что не мы,а другое, делимое взглядомна белесую пеночку льдаи скупое свеченье проталин.

«как туман туману видится…»

как туман туману видится, –белой тенью, лошадиной мордой,шерстяною вещью на снегу?ветошь смотрит ветоши в лицо,в скулы лодок перевернутых,в выпуклость облезлых днищ.мы идем сквозь персть молочную,трогаем губами веществообщего дыхания, скажи мне,как тебя теперь зовут, родная,невидимка, стертая как будтотряпкой плюсовых температур?

«не надо, чтоб этот дым входил…»

не надо, чтоб этот дым входилв голодную дверь зимы,облизывал стены и долгую ночьсладким узлом вязал.ты такая даль, что на рукавеаква крови, как моль звезды,так соломенный маллармережет фразу, делит ее на две.o rus, кто кого перестоит на одной ноге,вымолчит на одной губенеопалимую ветку «э»,дохлую укву «ы».ночь густа, как гречишный мед,мокрый летит по диагонали снег,дай еще побыть, не уйти под лед,почини голубиный свет.

«на развилке возня муравьиная…»

на развилке возня муравьиная,зализы, приливы точечной жизни,комар подпевает, трудится, тянеткровь, насыщается мной.высокое дерево с гладкимстволом, кроме гарри-и-мэри,ножичком вырезал гарри,он любит мэри, теперькаждый скользящий по склонузнает, что гарри-и-мэрипишутся слитно, они вживленыв горькое мясо ствола.спой мне, куколка-мэри,о чем-нибудь прочном,светящемся тканью древесной, –под комариную жажду,сквозь картавое имя свое.

«вот куст, и он неотделим…»

вот куст, и он неотделимот обруча воскресших губ,необрываемого «о», –о куст, о в горле веток ком,о боратынский бедный опыт,обглоданное «о» куста,о камень, я хотел быть камнем,чтобы сказали, это – камень,лежит державиным, но я –одна из этих мокрых веток,кривых, облупленных, ненужных,и разве что весной несрочнойусядется здесь птица фети запоет.

«ленивый снег в каком-то пёсьем виде…»

ленивый снег в каком-то пёсьем видезализан на загривке и боках,следы ботинок – сладкие зевки,остановись, порыв исчезновенья.дай лапу мне, непрожитое поле,и распахни, как звенья скулежа,ряды деревьев, но что там на самом деле,на горизонте, лес или межа,или фаланга фермерского садаи дом с венком омелы на стене,или кладбищенский забор, отсюдане разглядеть, да и не надо мне.

Часть вторая

«лежит земля, которая – восток…»

лежит земля, которая – восток,скорее тихий жест, чем долгий лесна карте окружной, чем зоркий свисти павший лист, его осенний хруст.переезжая реку, говорюводе, как я ее люблю,стекающую с темных гор,простой плацкарт ее и разговор,и берега стоят – скупая вестьо вереске; тумана сизый восквисит между амбаров и берез,которые придумал роберт фрост.здесь фростом стынет мутная природа,гравийный путь и ржавые ворота,надлом холма и близкое болото –всё тихое имущество рассвета.