От взгляда Альберта не ускользнуло замешательство Максим, и он ядовито усмехнулся. Нет, не ложбинка и нежнейшее белоснежное тело привлекли его внимание, а горжет в очень уменьшенной копии, свисающий на золотой цепи, такой как был у гитлеровской жандармерии. Но и не сама бляха его заинтересовала, а то, что выбито на ней — по центру грааль овитый, словно змеями, розой и лилией. И в чаше этого кубка тонул глобус с территорией Руси, над которым с востока и запада склонились головами два цветка-змея. А под ним размашисто, крупными цифрами — 666.

— Откуда это у тебя? — спросил Альберт.

— Что? — не поняла Максим.

— Ну вот, то, что на груди?

— А, это? — она воткнула в ухо наушник, тяжёлый вздох кричал: «Надоел уже этот профессор!» — Когда въехали сюда, Потап, то есть, отец нашёл, где-то в подвале. И отдал мне, подарил.

Альберт помолчал, не сводя взгляда с блестящей золотом бляхи на груди Максим. Он достал из внутреннего кармана пиджака сигару, провёл перед носом и аккуратно, чуть ли не любя, положил возле бокала. Золотую гильотинку достал из нагрудного кармана и положил рядом.

— А что на нём изображено и написано, знаешь? Три шестёрки… дьявольщиной увлекаешься? Вампирами всякими?

Максим не ответила, лишь пожала плечами, собираясь вставить в ухо второй наушник.

— Подожди. А что обозначают три шестёрки, знаешь?

— Что-то типа, число дьявола. — Странно, но Макс показалось, что увидела на лице Профессора выдох облегчения. — Нет?.. Или нет?

— Нет. Это всего лишь… — Он подался вперёд, и снова его глаза прилипли к горжету. — Смотри, шестьсот шестьдесят шесть. Берём первую цифру, считаем сколько в ней букв, восемь, и ищем какая буква в алфавите под этим числом. И так с другими двумя. Вот и только что означает это число.

— Ну-ка, сейчас. — Максим зашевелила губами, завела под лоб глазные яблоки, натянув на лице слабую улыбку. — А-а, и всё? — подсчитала она. — Так это и вы тоже, и вас касается.

— Не совсем. Я ведь занимаюсь благотворительностью.

— Ну… да, — сказала Максим, но её тон говорил об обратном: «Мне можешь не рассказывать свои сказки». Она всё же воткнула в уши оба наушника.

Глаза Альберта скользнули по горжету, и он подбородком указал на аудиоплеер, спросил:

— Какую музыку слушаешь?

Максим недовольно — вот допарился — сняла наушники.

— Кого слушаешь? — ещё раз спросил Альберт.

— Визин Темптейшн… Фастер, — ответила раздражённо Максим. — Знаете такую?

— И о чём поёт?

— Что не может жить в сказке, построенной на лжи.

— Разве это музыка готов?

— Мы что хотим, то и слушаем. А вы разбираетесь в музыке готов?

— Нет.

— Тогда зачем лишние вопросы? Хотите показать свою компетентность? Значимость? Или унизить желаете, продемонстрировать, что знаете больше, чем оппонент? — Гневное лицо Максим стало настолько красивое, что Профессор невольно замер в грязненькой грёзе.

— Не оппонент… — Желваки играли на его лице, ледяной взгляд уничтожал, но слабая лукавая улыбка не сходила с губ. — Ты не оппонент. Ты прекрасная молодая девушка, впитывающая, или, скорее всего, впитавшая ложное представление об этом мире.

— Учить будете. Типа… муж, рожать детей, девственницей погибать? Хороводы водить и хлеба печь? Умирать в один день…

— Нет, что ты, деточка, ни в коем случае, ни в коем случае. Мне нравятся индивидуалисты, вроде тебя. Без таких… — «Клоунов» — мир был бы скушен. Без таких… — «Моральных уродов и извращённых неформалов» — не было бы войн. Ведь агрессия и драматизм, насилие и войны — двигатель прогресса нынешнего мира. Не так ли, ты же так считаешь? Ведь это же прекрасно, Макс?

— Не плохо, — ответила Максим. Подумав, или сделав вид, что подумав, она ещё раз ответила:

— Да, думаю, такое прекрасно. Думаю, наш мир не плох.

Альберт растянулся в улыбке. Это он и хотел услышать.

— На английском поют? На итальянском, испанском?

— Английский.

— На своём песни не слушаешь?

— Не модный.

— А как же… могучий и великий? Куда делось его величие?

Максим уловила явное ехидство и безмерное удовлетворение в его глазах и тоне. Но ей было безразлично, что он сеет, какие идеи подаёт, и, не понятно, для чего затеял весь этот разговор.

Или так казалось, что ей безразлично.

— Берегите чистоту языка как святыню. Никогда не употребляйте иностранных слов. Русский язык так богат и гибок, что нам нечего брать у тех, кто беднее нас. Эти слова, Тургенева, тебе ничего не рассказывают?

— На земле жить, так и на марс не сигануть? Глупо довольствоваться единым. Стараюсь быть разносторонней, многоуровневой, меня интересует многое и разное. Да и полмира на английском говорит. — Максим помолчала. — А русский язык гибнет. Его скоро совсем добьют. Так что переходим на новый уровень. Глобализм. Трансгуманизм. И… — Она улыбнулась, игриво закатив глазки. — Вампиризм. — Но на самом деле Макс очень и даже очень так не считала.