Неужели Тарский позволит этому случиться?

Смотрю на тонкие мужские губы. Сталкиваюсь с хмельными глазами. Зажмуриваюсь до того, как рот Карла накрывает мой.

Неужели ЕМУ все равно???

Сердцебиение безумно разгоняется, но мне плевать, даже если проклятое сердце вырвется, наконец, из груди и заберет из моего тела остатки жизни. В эту самую секунду часть моей истерзанной души желает, чтобы все прекратилось. Вторая же часть горячо и отчаянно жаждет отмщения.

Да пусть же будет ЕМУ хоть чуточку больно!

Пусть будет!

Какой бы глупой, жалкой и безрассудной не выглядела эта месть, я собираюсь ею нас обоих уничтожить.

ТЕБЕ ведь больно?

Знаю… Чувствую…

Смотрит… Смотрит и сворачивает пространство своей яростью…

Я задыхаюсь… Кончик мужского языка мягко раздвигает мои губы и проталкивается внутрь рта. Одновременно с этим тяжелая ладонь неторопливо двигается выше по бедру и доходит практически до белья.

Вздрагиваю всем телом, но не пытаюсь Карла остановить.

ТЫ сам этого захотел… Сам…

Внешне себе кажусь деревяной, неподвижной, ледяной, а внутри кострами дикими разгораюсь. До конца вечера точно сгорю, не вынесу этой игры. Не вынесу… И пусть!

Но… Поцелуй внезапно прерывается. Какая-то невидимая сила резко отдергивает от меня Карла. Разжимая веки, понимаю, что это сделал Тарский. Едва встречаю залитые пылающей чернотой глаза, как он дергает меня за руку, вынуждая подняться, и молча выволакивает из зала.

Наверное, в холле мы замедляемся. Не могу понять… Сердце своей сумасшедшей скоростью все иные показатели сбивает. В голове нарастает звон. По телу распространяется болезненный гул.

Позволяю запихнуть себя в машину. Слепо пялюсь в лобовое стекло, пока покидаем парковку. На трассе свет фар встречных машин жжет глаза. Но не он заставляет их переполняться слезами.

Тарский все молчит и молчит. Никак не комментирует произошедшее. Не произносит ни единого слова. Хотя я чувствую, что внутри него что-то происходит. Как бы ни старался заглушить, его эмоции трескучей энергией раскалывают сжатое вокруг нас пространство.

Срываюсь непреднамеренно.

Разорванно вздыхаю, судорожно всхлипываю и начинаю громко плакать.

Катины рыдания не стихают до самого дома. Рвет нутряк на ошметки, а там ведь и без того лютый шквал душу загребает, словно все силы природы, весь вселенский беспредел за грудину каким-то шальным ветром замело. Как это без зверства вывезти? Опасаясь того, что царевна может увидеть в моих глазах, взгляда ее избегаю. Сжимая рулевое колесо, фокусируюсь исключительно на дороге.

Катя… Катерина… Катенька, мать ее… Катенька… Катенька…

Сглатываю и, приоткрывая губы, ртом и носом одновременно медленно вбираю минимальную порцию воздуха.

Знаю, что ее вины в произошедшем нет. Знаю, что не имею права на нее злиться. Знаю, что, напротив, должен успокоить. Вот только… Словно зверь, разодрать ее жажду. Заведомо буду не прав, но, если доберусь, разорву. Да не просто кровь выпью, я ее, мать вашу, сожру до последней косточки. Понимаю это и сам в ужас прихожу.

Нездоровые чувства, эмоции, мироощущения… Кроет меня, устоявшегося прагматика и хладнокровного ублюдка, с такой силой, что в глазах темнеет. Но хуже всего, что за всей этой одуряющей массой трепыхается раздирающая сердце тоска.

Тремор кисти разбивает. Чтобы остановить это, крепче вцепляюсь в руль и на миг перекрываю приток кислорода. Задерживаю дыхание до легкого жжения в груди, а когда снова вдыхаю, кажется, что вместо насыщения внутренности кипятком обдает.

Не думал, что такое возможно.

Что это за наплыв, вашу мать? Откуда столько? Кто отвесил? Куда меня, черт возьми, несет? Как это мирно загасить?

В холле, стоит поймать Катино лицо в ярком свете ламп, грудную клетку в сотый раз тисками сдавливает. Да так, что кости трещат. Сжимаю зубы, смотрю на нее, просто потому что уже не нахожу сил отвернуться. Катерина во мне, очевидно, тоже что-то улавливает. Содрогается, настороженно пятится и все же… Разрывая тишину, пытается перераспределить эмоции, которых у нас на двоих на поверку оказывается критически много: