— Это кто чужой? — криво улыбнулся Соколов, — французы? Самая культурная и справедливая нация в Европе? Родина великих ученых и поэтов? Не-е-ет, ваше высокопревосходительство! Французы как раз свои! А чужое — это безобразное, расхристанное, ленивое, погрязшее в пьянстве и рабстве так называемое Отечество! Батюшку моего вспомнили? А я вам скажу. Когда возвращался из царской резиденции, он места себе не находил, метался по комнате всю ночь, руки заламывал и повторял, как оглашенный — “Здесь уже ничего не исправить! Господь, жги!”… Этой клоаке даже великие поэты говорили “прощай, немытая Россия!”…

— Лермонтов не писал эти строки, господин Соколов, — вздохнул Батюшин, — их авторство приписали ему “добрые люди”. Впрочем, сейчас это неважно. Давайте на выход! И вас, Александр Фёдорович, по-о-опрошу!

Застывший как сфинкс Керенский, услышав своё имя, попытался выдавить улыбку, тряхнул головой, отгоняя розовую пелену с глаз, и рухнул в спасительный обморок…

Падение яркого трибуна, оказавшегося калифом на час, никто не заметил. Присутствующие солдаты и офицеры, услышав про какой-то приказ, касающийся их лично, плотным кольцом обступили Сталина, требуя ответа на самый злободневный после хлеба вопрос — о долгожданном мире и многомиллионной солдатской массе, пропитанной революцией, об армии, разлагающейся под давлением бытовых тягот, классовых противоречий и бессмысленной для солдат мировой бойни.

—--------------

(*) Описание Керенского в феврале 1917 позаимствовано у Суханова. Слова, сказанные Керенским в думе 14 февраля 1917 — исторически достоверные.

Военный атташе при русской армии полковник Нокс в конце 1916 года послал в Лондон обстоятельную оценку потерь и военных возможностей России:

“В войне убито уже более миллиона русских солдат. Еще два миллиона находятся в плену. Полмиллиона раненых заполняют госпитали. Полтора миллиона либо в долгосрочном отпуске, либо освобождены от несения воинской службы. Миллион солдат дезертировал. За время войны в России успело смениться три Верховных Главнокомандующих, несколько раз менялись командующие всех пяти фронтов и четырнадцати армий. С начала войны в пехотных частях сменилось от 300 до 500 % офицеров…”

Сосредоточившись на численных показателях, полковник обошел вниманием моральную составляющую, не описал боевой дух армии, а там дела обстояли ещё плачевнее.

Как писал генерал Деникин,

“народ подымался на войну покорно, но без всякого воодушевления и без ясного сознания необходимости великой жертвы. Его психология не подымалась до восприятия отвлеченных национальных догматов. "Вооруженный народ", каким была, по существу, армия, воодушевлялся победой, падал духом при поражении; плохо уяснял себе необходимость перехода Карпат, борьбу на Стыри и Припяти”…

От себя добавлю, что крестьянин ещё меньше понимал, за каким бесом сдались ему Босфор и Дарданеллы. Великое отступление 1915 года с ежемесячными потерями более двухсот тысяч человек похоронило кадровый офицерский состав и солдатское доверие к военному начальству. Вместо патриотизма в войсках поселилась бесконечная физическая и моральная усталость с частой сменой настроений, как колебания питерской погоды, — то робкие надежды, то беспросветная жуть.

Особенно взрывоопасно проявлялась коллективная депрессия в запасных батальонах Петроградского гарнизона численностью до 160 тысяч человек. Секретное совещание в Ставке в начале 1917 года констатировало:

«Укомплектование людьми в ближайшие месяцы подавать на фронт в потребном числе нельзя, ибо во всех запасных частях происходят брожения».

На флоте и береговых службах — то же самое. Генерал-губернатор Кронштадта Вирен писал в Главный морской штаб в сентябре 1916:

“Крепость — форменный пороховой погреб. Мы судим матросов, уличённых в преступлениях, ссылаем, расстреливаем их, но это не достигает цели. Восемьдесят тысяч под суд не отдашь!”

Сталин, как и все профессиональные революционеры, был воспитан своей средой обитания, если ни в презрении, то в холодном пренебрежении к офицерскому корпусу. Разложение царской армии всячески приветствовал. Выражение “весь мир насилья мы разрушим” относил целиком и полностью к служивому сословию. Армейская глыба казалась ему одной большой угрозой, висящей над головой революционных масс. И только слова этого неизвестного загадочного человека, притворяющегося сибирским мужиком Распутиным, заронили зерна сомнений в стройную картину грядущих изменений, заставили революционера посмотреть на армию в другом свете.

— Монархические настроения армии — миф, — уверенно рассуждал “святой старец” Григорий, — весьма поверхностный вывод, базирующийся на тяготении военных к сильной личности во главе войск, кстати, вполне понятном. Военачальник-размазня и соплежуй — гарантированная гибель подчиненных ему подразделений. Человек со стальной волей и твёрдым пониманием, куда и зачем он идёт сам и ведёт других — вот идеал командира для каждого военного человека и армии. А уж как этот человек называется — самодержец всея Великой, Белой и Малой или генеральный секретарь — не имеет никакого значения…, - на этом месте Распутин осёкся, зыркнул на собеседника и сделал непонятную Сталину паузу. — Родословная руководителя — последнее, что интересует военных. Наполеон — совсем не королевских кровей, но стал самым известным и почитаемым во Франции лидером нации… В России — то же самое. Патернализм русского народа практичен до цинизма. Он крайне спокойно относится к разным глупостям, типа закона о престолонаследии, но всегда ищет и старается прильнуть к тому, кто возьмёт на себя неблагодарное бремя ответственности за принятие судьбоносных решений.