«Уж больно с ретивой радостью провожала, – подумал Потап, – с маленьким сыном за тысячи километров. Инга». Он выключил свет и пошёл в комнату, где спал Макарошка.

Чтобы не разбудить сына, Потап не стал включать свет. Спать не хотелось, ощупывая ладонями темноту зашторенного зала, он тихо прошёл к креслу – посидеть в тишине и поразмышлять, возможно вспомнить что-то упущенное важное. Где-то плескалось море и кричали чайки, крабы рвали рыбу. Он не заметил, как голова склонилась и подбородок уткнулся в грудь, а липкая слюна скатилась с губы под крепким сном. Безмятежность поплыла по душной комнате, изредка проносилось детское сопение.

Потап вздрогнул и разлепил ресницы. Свет из стеклянной люстры тускло струился, бедно освещал комнату. Перед затуманенным взором в маечке и трусиках улыбался Макар, ямки на щеках углубились, а врождённая светлая полоска волос, проходившая от виска через затылок к другому виску, топорщилась, будто наэлектризована, чем-то напомнила разомкнутый терновый венец.

– Пап, ты чего не ложишься?

Потап потянул руку к сыну, чтобы поддеть маленькую носопырку скрюченным пальцем и увидел то, что заставило его рано утром поехать на почту и дать телеграмму жене, сообщить, что выедут только через четыре дня. Потом вернуться, собрать вещи, распроститься с родственниками и матерью, и в обед этого же дня выехать с Макаркой на скором поезде. Вечером что-то убило мать Потапа. Тётка пробовала дозвониться по мобильному телефону и сообщить о трагедии, и чтобы он срочно возвращался. Но Потап пребывал в ярости – в комнате он увидел над сыном несуществующий фильм, как и прошлые два раза, почти на сто процентов оказавшиеся реальностью – и разбил телефон об толчок в туалете поезда и теперь оставался без связи.

3

Потап и сонный Макар, засевший на плечах отца, вышли из поезда в четыре часа ночи. Кипарисы стройным рядом расположились вдоль почти безлюдного перрона, прохлада со стороны величавой воды освежала не в меру, пробирала до озноба. На тени от металлического столба застыл серый круг от часов, стрелки которых на белом циферблате остановили ход на цифре двенадцать, ещё с того момента, когда нога Потапа коснулась перрона после возвращения с войны. В урне-пепельнице из продолговатого отверстия сбоку торчали два засохших цветка – красная роза и белая лилия.

– Взять и подарить Инге, – ядовито произнёс Потап, – на её будущую могилу. – Его взгляд устремился в тёмную даль, пролетел над верхушками деревьев и растворился в туманной мгле: Потап был уверен, знал, что сейчас происходит в его доме. Сгущавшийся клубок мрачных чувств в подсознании предлагал – не ходить и не допускать то мгновение, после которого твой свет падёт и больше не взовьётся. – Чему быть, того не миновать.

Потап спустился с перрона, прошёл подсвеченную низкими фонарями аллею и подошёл к таксистам.

Через двадцать минут Потап подошёл к двери. Макарка радостно хлопал ресницами, держал его за руку, собирался что-то сказать. Потап, как прищепкой замкнул пальцами губы сына, опустил сумку на бетонный пол. Достал из куртки ключи и ввёл в замочную скважину. Замок не проворачивался. Потап покачал головой и усмехнулся. Всё как увидел. Он присел на корточки, заглянул сыну в глаза.

– Ты же мне скажешь, если кто-то чужой отсюда выйдет? – шёпотом спросил Потап. Макар опустил глаза и покивал, кажется, он всё понимал, что здесь происходит. Он даже не спросил, кто именно может выйти. Он уставил грустные глаза в сторону и на ресницах заблестели слёзы, а уголки губ низко опустились. Неприятный ком подступил к горлу Потапа, его ладонь погладила волосы Макарошки. Потап достал лейкопластырь из аптечки, которую взял в дорогу для сына и заклеил видеоглазок. Подмигнул Макару, несколько раз долго прозвонил в звонок двери и забарабанил кулаком.

– Ведь ты же мне скажешь?.. – переспросил Потап и не спеша пошёл по коридору, чтобы обогнуть дом и подойти к своим окнам. Кромка четырёхэтажного дома почти сразу обрывалась полутораметровым склоном, газоны нашпигованы арматурой для поддержания молодых деревьев, колючие кусты ежевики и шиповника заполняли пространство перед балконами.

Тёмная фигура с одеждой в руке зависла за его балконом и не решалась спрыгнуть. Первую секунду Потап подумал, что, может, это всё-таки вор и сразу одёрнул глупую идею – обмануть себя. Он достал из кармана джинсов выкидной нож, нажал кнопку, медленно подошёл под балкон. Несколько секунд они смотрели друг на друга, не видя глаз. Дальние фонари с торцов здания почти не доносили свет к середине дома. Потап молча помотал широким лезвием, приглашая «заплутавшего» к нему спуститься. В окне Потап увидел ещё одного. Да, он знал, их там трое. Зависшему «стенолазу» ничего не оставалось, как забраться обратно в квартиру. И Потап подумал – стоит ли знать, что происходит, может иногда нужно нагло обмануться, закрыть глаза, зарыть голову в песок и пусть к тебе подходят сзади и делают что хотят, как посчитают нужным.

Все живут: лишь бы на виду красиво, а внутри – гнильё.

Потап усмехнулся, смачно сплюнул, медленно побрёл к квартире, давая время любовникам жены, чтобы скрыться.

Он подошёл к квартире – дверь нараспашку, Макар стоял посреди комнаты, в глазах застыл ужас ожидания. Инга сидела в халате на кровати, понурив голову, ладони, прижатые к вискам, дрожали. На диване сидела сестра и злобно, настороженно смотрела исподлобья. Наверное, Инга попросила не уходить.

– А ты что здесь осталась? Зря ты это. Ну, будешь участвовать в техасской резне бензопилой. – Потап схватил волосы жены и занёс нож над горлом.

– Папа! – завизжал Макар. – Папа-а-а! – от такого визга сына душа Потапа рухнула в преисподнюю. – Папа, не убивай маму! Не убивай!.. – Макар подлетел к его руке и повис на ноже. Потап убрал лезвие от горла жены, стараясь не поранить сына.

Двоюродная сестра Инги, казалось, влилась спиной в стену, от неё завоняло потом, мочой и таким запахом страха, что Потап еле сдержал порыв рвоты. Он даже не понял, чем ещё от неё несёт. Инга смирилась с судьбой и замерев покорно ждала продолжения, лихорадочно тряслась, стучала зубами.