Иван Дмитриевич тоже потерял аппетит. Он чихал, доставал платок, сморкался. И только Роза Уминала за обе щеки и при этом трещала не останавливаясь. Мы узнали подноготную всех врачей и медсестер санатория, Роза тут не впервые. Разговор (точнее сказать, монолог) перекинулся на личную жизнь. Роза поведала, что она не замужем (многозначительный взгляд на Ивана Дмитриевича), бездетная и вообще человек легкий и простой.

— А у вас, Лена, — спросила она, — есть муж?

— Как не быть, — вздохнула я.

Мой муж в подобной ситуации ничтоже сумняшеся сказал бы Розе в лицо: «Я иногда думаю, что излишнее пользование ароматическими средствами способно вызвать эффект противоположный ожидаемому».

У него привычка говорить «Я иногда думаю…». Например: «Я иногда думаю, что наш брак походит на второй день после пира. Еще вчера горели свечи, блистали наряды, ломились столы. А ныне: размазанная по щекам косметика, несвежая одежда, грязная посуда и объедки».

В чей огород камушки и кто посуду мыть должен, понятно. Я в долгу не остаюсь. Как только он набирает воздуха для следующего захода «Я иногда думаю…», перебиваю: «Точка! Я иногда думаю, точка. Иногда! Постоянный процесс мысли тебе не свойственен».

Веселая, словом, семейка.

— Ваня! А ваша жена ревнивая? — допытывается Роза, умудряясь жевать и призывно улыбаться одновременно.

Иван Дмитриевич, которого легко лишили отчества, мучается с парфюмерным бифштексом и уныло бросает:

— Разведен.

Дурашка! Он не замечает, какой прилив энтузиазма вызвал у Розы. Она пускает в ход тяжелую артиллерию: делает умопомрачительные движения, вроде покачивания плечей, при этом ее грудь играет волной, долго не затухая по причине резонанса и большого объема. Мимо кассы.

— Приятного аппетита! — прощается Иван Дмитриевич, вставая.

— Лена, почему вы не кушаете? — удивляется роза. — Вы такая худенькая! Обязательно закажите курицу, ее здесь прилично готовят. И расстегаи, рыбное филе тоже вкусное.

Мой желудок отзывается на вкусные речи голодными спазмами. Я решаю дождаться, пока Роза оттрапезничает. Она уйдет, духи выветрятся, а я хоть холодное пожую.

Не тут-то было! Взяла зубочистку, ковыряет в зубах, ждет меня. Я со вздохом поднимаюсь:

— Что-то нет аппетита.

С Иваном Дмитриевичем сталкиваемся в буфете. Поглощаем бутерброды, запиваем соком. Люди воспитанные, о том, что от женщины нестерпимо несет, понятное дело, не говорим. Только переглядываемся и смущенно улыбаемся.

Ужин, завтрак, обед, ужин и так далее — три дня. Голод не тетка, ноги сами ведут в столовую. А там сплошные мучения, привыкнуть невозможно. Едва проветришься, газовая атака — кусок в горло не лезет. Есть простой выход: попроситься за другой столик. Неудобно. Что скажешь диетсестре? Избавьте от соседки, которая духами увлекается? Обидишь человека, ранишь женщину.

У меня нюх овчарки. Я по запаху определяю: провел муж вечер у матушки, у сестры или бесстыдно врет. Сильные ароматы действуют на меня оглушающе, вроде удара дубиной по голове.

Буфетчица уже смотрит на нас с Иваном Дмитриевичем как на умалишенных: после обеда (добавки бери сколько влезет) мы тащимся в ее заведение и жуем всухомятку. Глаза б мои больше не видели бутербродов! Но есть хочется нестерпимо.

Я пробовала прийти в столовую раньше Розы. Бесполезно: у нее тоже аппетит отменный, до открытия у дверей маячит. Изменила тактику. Сторожила за колонной в вестибюле: только она выйдет, прошмыгну и, наконец, горяченького поем. За соседней колонной прятался Иван Дмитриевич.

Фиаско. Сидит, вонючка подлая, добрая душа, уже час почти сидит. Ясно — нас дожидается.

Мы обреченно бредем по проходу между столиками.

— Елена Александровна, — не разжимая губ, торопливо бормочет Иван Дмитриевич, — вы пересядьте за другой столик. Придумайте что-нибудь, ведь совсем оголодаете.

— Намекаете, что у меня фигура как у узников застенков Бухенвальда? — злым шепотом осведомляюсь я.

— Что вы! — восклицает он в полный голос. — У вас замечательная фигура!

На его возглас народ оторвал головы от тарелок и с любопытством меня оглядывает. Счастливчики! Питаются и горя не знают. А мы точно на заклание ползем. Сели, здороваемся, получаем удар по обонятельным рецепторам. Иван Дмитриевич начинает чихать и сморкаться. Я с тоской смотрю на суп — он пахнет всеми шанелями, вместе взятыми.

Мне кажется, я нахожу простое до гениальности решение: вставить в нос затычки. Товарищу по несчастью, Ивану Дмитриевичу, перед обедом предлагаю два ватных шарика — закупорьте нюхательные каналы.