– Мы там были вчера, – сказал я. – За домом расположен огород, и с одной его стороны растут молодые ивы, посаженные, очевидно, не так давно. Мы с Хью полагаем, что если вы копнете под ними, то можете узнать нечто новое об исчезновении хозяйки дома.

Инспектор секунду молча смотрел на нас.

– Почему вы так думаете?

– Объяснение вас не удовлетворит, – уклончиво сказал Хью. – Но мы говорим серьезно.

– Я бы хотел узнать больше, – нахмурился инспектор. – Но если вы не желаете рассказывать, пусть будет так. Мой долг – проверять всю информацию, поступающую ко мне. Полагаю, вы, джентльмены, имеете в виду, что мы найдем ее тело… Я дам вам знать, если мы что-нибудь обнаружим.

Несколько часов спустя меня позвали к телефону. Инспектор сказал, что в указанном месте было найдено тело женщины. Поздн'eе следствие установило ее личность.

Несколько дней после этого мы с Хью смотрели в стеклянный шар. Но больше не видели кипения пузырьков, из которого потом появлялась картинка: дом, ивы и то, что лежало под ними. Привидение больше не напоминало о себе.

Марджери иногда почти решает отдать шар мне, но все еще не достигает таких вершин альтруизма. А дальнейшая история о находке тела миссис Вулаби, уверен, известна всем, кто интересуется делами об убийстве.

Учитывая, что на дворе стоял сочельник, погода выдалась удивительная: ничего подобного не могли припомнить не только старики (память которых изрядно ослабела), но даже люди средних лет, чьи умственные способности пока что не пострадали. И уж тем более такого не видели их дети. В сочельник у нас обычно идет дождь, нынче же всю дорогу в поезде я смотрел на поля, весело сверкающие снегом: по замерзшим водоемам катались конькобежцы. Выйдя на маленькой станции, я увидел закат – красный, как ягоды остролиста.

В деревне находился магазин, в котором продавали толстых индюшек, а когда я проходил мимо церкви, колокола разразились веселым звоном…

Я пробормотал себе под нос:

– Без Чарльза Диккенса тут не обошлось. Семьдесят лет назад он изобрел Английское Рождество, и теперь оно стало явью. Природа никогда бы не додумалась до такого.

Дом, куда я направлялся, стоял в дальнем конце маленького городка в Сассексе. Мой шурин, у которого я собирался провести праздник, купил его шесть месяцев назад, и я впервые выбрался к ним в гости. Вот все, что я знал о доме: когда-то здесь был постоялый двор. Моя сестра Марджери присылала фотографии: массивный георгианский фасад и большие, обшитые панелями комнаты. «Мы въезжаем уже сейчас, – сообщала она в письме. – А ты должен приехать на Рождество. К тому времени все будет готово – центральное отопление, электрический свет и ванные комнаты. Тони просто обожает этот дом и клянется, что покинет его только в гробу. Для работы он выбрал прекрасную комнату, где установлены все его приборы. Знаешь, ходят слухи о местном призраке, и вроде бы в большом зале видели какие-то огни, но я полагаю, что здесь нет ни слова правды…»

Последнее письмо я получил несколько дней назад; в нем говорилось, что я должен выехать из Лондона 24 декабря в три пятнадцать; так я и поступил.

Машина развернулась и задним ходом подъехала к двери, водитель нажал на клаксон, оповещая о прибытии, и прежде чем я дотянулся до звонка, вышел Тони. Вслед за ним я вступил в большой холл – он казался больше, чем на фотографии; на полу сидела Марджери, делая венки из еловых ветвей и остролиста.

– Будь осторожен, – вместо приветствия предупредила она. – Вокруг минное поле остролиста. Рада тебя видеть, братец!

Чарльз Диккенс, очевидно, проник и в здешние дома.

– Но почему остролист? – спросил я. – Почему еловые ветви? Это все Диккенс?

– Никакой не Диккенс, это идея Тони. Я все тебе расскажу, и ты останешься доволен… Пойдем в зал, выпьем чаю.

Она встала и взяла меня за руку. Еще с тех пор, как мы были детьми, Марджери всегда брала меня за руку, когда хотела, чтобы я что-то сделал для нее или согласился с тем, что она сделала.

– Скажи, чего ты хочешь? – спросил я. – Но сделать это не обещаю.

– Чего я хочу? Да ничего, кроме того, чтобы ты повеселился, – улыбнулась она. – И принял участие в том, что мы запланировали на завтра. Да, ты прав, Диккенс. У нас будет Рождество в стиле Диккенса. Церковь утром и слишком много еды за обедом. Потом мы будем кататься на коньках до темноты и нарядим новогоднюю ель для школьников. Потом игры. Потом снова много-много еды за ужином и, конечно, ты должен меня поцеловать под омелой [13] . И… и Тони где-то раздобыл чашу для рождественского пунша. Знаешь, он непременно хочет опробовать ее. Он и рецепт нашел. А эта чаша – она как ведро.

– Но зачем? В чем смысл? – пожал я плечами. – От такого шумного празднования мы только устанем и объедимся.

– О, вовсе нет. У нашего торжества есть цель. Но прежде я должна показать тебе наш большой зал. – Она открыла дверь и включила свет. – Ну? Разве он не божественен? Я его обожаю! Представь только, в прежние времена, когда джентльмены жили в красивых домах в деревне, а не в Лондоне, в этих коробочках для пилюль, здесь была бальная зала и в ней собирались все окрестные жители. Все-все, жившие поблизости, танцевали здесь. Тебя впечатлили размеры? Семьдесят футов в длину [14] , и мы собираемся оставить залу практически пустой. Камин, два кресла перед ним, темный полированный пол и плотные красные шторы на окнах. Те, кто жил очень давно, были бы довольны, если бы снова заглянули сюда. Они всегда танцевали здесь в рождественскую ночь, а те, кому было далеко возвращаться, оставался в доме до утра.