– Не тебе об этом говорить, – отрезал Кабанов. – Я за свои дела отвечу перед своей совестью и перед Богом, если он есть, а ты за свои ответишь нам здесь и сейчас.

– Счеты со мной сводишь? – скривился Гриф. – Валяй. Ты сейчас сильнее.

– Нет. Если бы хотел – давно бы уже свел, – спокойно возразил командор. – А ты Вовчика сам на побег подбил, сам же и убил при попытке к бегству. Выслужиться захотел… Это убийство – твое первое преступление. Переходим ко второму: предательство. Не родине – сейчас и не разберешь, где у нас родина. Ты своих же товарищей по несчастью предал и продал. А знаешь, что с предателями делают?

– Ты не посмеешь! – Рдецкий вмиг побледнел. – Это чистейший самосуд.

– А Вовчик? – спросил Кабанов. – Подумай о нем пять минут. Больше дать не могу – тороплюсь очень. Да больше и не нужно. Все свои преступления ты и за месяц не вспомнишь. Разве что когда висеть будешь.

– Как – висеть? – не понял Гриф.

– Молча. Может, ты расстрела потребуешь? Так предателей на Руси издавна вешали, как собак.

Рдецкий вдруг резко выдернул из кармана руку, и в ней черной сталью сверкнул пистолет.

Командор стоял от него в нескольких шагах, и в руках у него ничего не было. У меня успела промелькнуть мысль, что Сергею конец, однако реакция у нашего командора была молниеносная. Миг – и в руке Кабанова оказался его короткоствольный револьвер, и сразу же грянул выстрел.

Удар пули был так силен, что Рдецкого развернуло в сторону. Его правое плечо обагрилось кровью, рука повисла плетью. ТТ выпал на землю.

– Забыл, с кем имеешь дело, Гриф, – невозмутимо, точно ничего и не случилось, сказал командор. – Патрона жалко. Повесить его!

Два француза подскочили к Рдецкому, завернули ему руки, связали их и поволокли к виселице – она имелась у каждого уважающего себя плантатора, так что искать подходящий сук не пришлось.

– А этих куда? – деловито осведомился Ширяев, показывая на остальных надсмотрщиков.

– Пусть ребята сами решают. И еще – не в службу, а в дружбу… проследи, чтобы был порядок.

– Есть! – козырнул Ширяев и быстро направился к виселице.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – изрек командор. – Как ты себя чувствуешь, Юра?

– После твоего появления – намного лучше, – ответил я, хотя с трудом держался на ногах.

Подошедший Петрович быстро осмотрел мне спину и, уложив в тени, стал осторожно втирать приятно холодящую мазь. Боль немного стихла, но я и сейчас испытывал такое чувство, точно меня приговорили к смертной казни, однако в последний момент помиловали. Никогда не думал, что может быть так приятно оказаться среди своих!

– Идти-то сможешь? – спросил вновь объявившийся рядом Кабанов.

– Смогу, – пробормотал я. Если откровенно, я был в этом далеко не уверен, но так хотелось оказаться подальше отсюда!

– Порядок! – подошел к командору Ширяев. – Если не считать того, что перед смертью в штаны наложил, гад.

– Надеюсь, мое заключение не нужно? – спросил Петрович, не прерывая своего занятия.

– Нет. Все равно висеть ему долго. До возвращения хозяев, – отмахнулся командор. – Ну ладно, Юра, набирайся сил! Через час выступаем. А у меня еще дела.

– Куда хоть идем? – поинтересовался я, хотя был готов идти даже на край света.

– В Порт-Ройал, – небрежно ответил Кабанов. – Капитан французской королевской армии Мишель д’Энтрэ приглашает нас к себе в гости. Правда, пока не во Францию, а на Гаити, но почему бы и не уважить хорошего человека? Вот только разживемся какой-нибудь посудиной у наших британских друзей. Ты что предпочитаешь, бриг или шхуну?

– Бригантину. Хоть что-то знакомое, – улыбнулся я. Нет, с командором не пропадешь!

– Хорошо. Будет тебе бригантина, – тоже улыбнулся Кабанов и хитро подмигнул.

К Порт-Ройалу подошли к вечеру, однако все в город не пошли. Появление в портовом городе новых людей – вещь обычная, но вдруг найдется некто излишне любопытный и полезет с нежелательными вопросами? Лучше не рисковать понапрасну. Одно дело – три человека, и совсем другое – почти тридцать. Девятнадцать французов и десять русских. Ардылов отказался пойти со всеми, объявив, что от добра добра не ищут и он уже по горло сыт всевозможными приключениями. Уговаривать его Кабанов не стал. Каждый вправе сам выбирать свою судьбу, лишь бы этот выбор не выходил боком другим. Да и воином токарь был никудышным. Оставалось поражаться, как ему удалось уцелеть во всех перипетиях бесконечной одиссеи?

В город отправились двое – Кабанов и Сорокин. Командор хотел прихватить и Флейшмана – Юра научился неплохо копировать местный акцент, но тот еще не отошел после порки и его пришлось оставить с остальными.

А в городе вовсю шла гульба. Вернувшиеся с добычей моряки оккупировали таверны и щедро спускали награбленное золото и серебро. Во всеобщей вакханалии никто не обратил внимания на двух достаточно прилично одетых людей, и разведчики без особого труда прошлись вдоль пришвартованных кораблей, осмотрели подходы к форту, кое-где перекидываясь парой словечек с подвыпившими флибустьерами.