Аид смотрит на меня, тени сгущаются за ним.

— Ты должна понять, есть правила, — говорит он опасно тихим тоном. — Я не могу отменить то, что сделано. Ни для кого.

— Я не просила ничего отменять, — говорю я сквозь зубы.

Он смотрит мне в глаза.

— Так ты не хочешь ее вернуть?

Да. Нет. Не знаю.

Он приподнимает брови, ждет, что я заговорю, его красивые губы сжаты, и мой взгляд падает на них.

— Почему ты поцеловал меня? — говорю я, не сдержавшись.

— Я не… — думаю, он собирается отрицать это, но он продолжает. — Это была ошибка, за которую я извиняюсь.

Я знала, что он был смущен, раз он не хотел, чтобы Фурии знали, но его слова, его сожаление пронзают меня.

— Ого. Ты должен быть один из лучших, — говорю я, стыд сдавливает голос. Еще слеза катится, я не успеваю сморгнуть ее, и я в ярости, что он получил от меня вторую. Я не должна переживать, это был глупый поцелуй. Я не знала, кем он был, до этого утра. — Но ты не такой. Ты такой же плохой, как другие. Целуешь смертных и убиваешь их друзей. Классическое олимпийское поведение.

Цвет вспыхивает на его щеках, но его голос остается ровным, когда он говорит:

— Я извинился за свои действия, делаю это снова. Прости. Если поможет, я не думал, что мы снова встретимся так скоро, а то и вообще.

Ай. Моя кожа пылает.

— И я не убивал твою подругу, — продолжает он. — Хотя, если я правильно помню, ты желала ее смерти.

— Даже если это так…

— Это так, — он яростно смотрит на меня. — Тебе не нужно было говорить это вслух, Кори Оллэвей, твоя сущность кричала об этом. Я ничего больше не слышал, — слова падают из него в спешке, он отводит взгляд, словно я украла у него признание.

Я не говорила ему свое имя. Он не спрашивал. Она сказала. Я представляю, как они сидят вместе, тихо говоря, и огонь вспыхивает за моими ребрами.

— Тебе вообще позволено убивать — прости, забирать — смертных, когда тебе хочется? — спрашиваю я. — Или она была особенной? — другой, как сказал Али. Интересной.

Он говорит с нечитаемым лицом:

— Как ты это назвала? «Классическое олимпийское поведение». Скажи, ты думала, что я был лучше других?

Я окидываю его взглядом медленно, радуясь, когда его челюсть напрягается.

— Нет. Но, если честно, я не думала о тебе вовсе.

Он моргает, потом запускает ладони в свои волосы.

— Хватит, — он тянется ко мне, и я отшатываюсь.

— Не трогай меня.

Он вздрагивает, словно я ударила его по лицу. Мое дыхание вырывается с шумом, и я ощущаю жар, исходящий от меня, почти вижу туман от него в воздухе.

Он склоняется так близко, что наши носы почти соприкасаются.

— Ладно, — говорит он. — Ты так сильно хочешь остаться, тогда оставайся. Наслаждайся.

И он исчезает.

14

ВЫРАЩИВАНИЕ

Я гляжу на точку, где он стоял, напряженная от шока. Он ушел. Бросил меня тут. Он бросил меня тут.

Мои ноги кажутся пустыми, и я опускаюсь на пол ниши, бросаю нарцисс и сижу на корточках, прижав кулаки к камню, пока сердце бушует. Я хочу домой, в свой сад, к своей земле — любой почве — хочу погрузить руки до локтей, чтобы прохладная земля успокоила меня. Тоска — настоящая и яркая боль под ребрами.

Адреналин выветривается, и я понимаю, что чудом жива — мне везет, что он бросил меня тут. Я дрожу от того, какой дурой была, как плохо все могло пойти. Он мог преклонить меня по щелчку пальцев. Я закрываю лицо руками, дрожу так, что зубы стучат. То, как я с ним говорила, что я ему сказала.

Что он сказал мне.

Я вскакиваю на ноги и отшатываюсь, темная фигура падает на край передо мной. Сияющие перья. Алекто.

Она складывает крылья, и я гляжу, снова привыкая к ее внешности. Даже за пару мгновений, пока я не видела ее, мой разум стер ее края, дал мне забыть, как она отличалась от меня, с ее черными кварцевыми глазами, когтями и перьями. Это проблема с Аидом, понимаю я. Он не выглядит так, как должен, его глупое лицо почти как у человека. Фурии хотя бы не дают забыть, что они другие.