Ничто не изменилось.

Рыжий кот, который порой живет у семьи Ларса, движется вдоль стены, шипит на меня, когда я прохожу мимо, и я шиплю в ответ, не думая, поражаясь, когда кот убегает в сад, шерсть дыбом. Я пересекаю дорогу, заглядываю в окно пекарни, отчасти ожидаю увидеть монстра. Я смотрю на себя, касаюсь своих щек, рта. Они теплые, мягкие. Живые.

На улице дальше звякают городские часы, и я вздрагиваю. Я считаю. Три удара, последний угасает, и свет загорается в окне дальше по улице. Я помню, кто живет там: Крейг МакГован и его сыновья, рыбаки, и у них начинается день.

Я спешу мимо, направляясь к дому папы — моему дому, напоминаю я себе — двигаясь вдоль дороги в одолженном плаще и босиком. Я рада, что прибыла ночью — как я объяснила бы свою одежду, если бы меня увидели?

Я поворачиваю, сердце бьется быстрее, ладони потеют. Я вытираю их о платье, во рту пересохло.

«Тут мне место, — твердо говорю себе я. — Это мой дом. Все мои вещи тут. Тут моя жизнь».

Я огибаю дом, не готовая войти, открываю скрипящую калитку и вхожу в свой сад.

Темно, луна не направляет меня, фонарь не достает так далеко, но я знаю это место лучше всего, мое тело помнит его, и я не ударяюсь ногами, не спотыкаюсь. Я сажусь на край одной из грядок, жду, пока глаза привыкнут, потом разглядываю свое бывшее царство. Почти все грядки скрыты черной тканью, которую я оставила на них, только одна раскрыта. Сад как царство Спящей Красавицы, застыл во времени, ожидая, пока принцесса проснется. Я подхожу туда, смотрю расстроено на гниющие останки пастернака и капуты, которых я выращивала. Похоже, папа и Мерри бросили их умирать, и это посылает по мне вспышку раздражения, они даже не позаботились о них, не собрали их.

Я вонзаю пальцы в землю, резко вдыхаю, ощущая тепло, влагу и жизнь. Она живая, посылает ток по моей руке, туда-сюда, словно мои нервы общаются с почвой. Как только я думаю так, я шепчу в ночи:

— Растите.

Жизнь почти тут же начинает возвращаться к бедным мертвым растениям, и я смотрю, как увядшие верхушки пастернака становятся пышными, новые ростки высокие и сильные, и я знаю, что они ярко-зеленые, просто пока нет света, чтобы увидеть это. Капуста стала толще, плотные листья плотно лежат друг на друге. Через секунды они такие, какими я их оставила, еще минута — и они размера, который добыл бы призы, если бы я отнесла их на ярмарку.

То, что я выращиваю тут, не будет неожиданным или новым. Семена тут вырастут в то, что на пакетике указано. Я не смогу удивляться тому, что растет из странной алхимии меня и почвы Подземного мира, и я ненавижу это, ведь я не знала, что это было возможно, а теперь не хочу этого лишаться.

Я вытаскиваю овощи из земли и несу в дом.

Задняя дверь открыта, как всегда, ведь никто тут не запирает двери. Я прохожу внутрь.

Пахнет домом.

Я не замечала запах, потому что не отсутствовала дольше ночи или двух ранее, но теперь я знаю. Пахнет механическим маслом от моего папы, кокосовым маслом от Мерри. А еще тмином и чесноком, металлом и кофе, чистым бельем и чем-то теплым, что я не могу назвать, но это наше, смесь нас троих.

Я опускаю пастернак и капусту на доску и открываю холодильник. Там одинокая бутылка воды, и я открываю и пью из нее, не беря стакан. Вода затхлая после воды в Подземном мире, хотя я знаю, что только открыла бутылку. Я оставляю холодильник открытым для света, хочу проверить шкафы в поисках еды, когда вижу на столе «Аргус».

Я поднимаю газету и проверяю дату. Неделя 22, 20 марта.

Все сжимается внутри, сердце колотится, я беру газету с собой, закрываю холодильник и иду в гостиную, где нахожу пульт на подлокотнике дивана и включаю телевизор. Я убираю звук, вздрагивая от яркой вспышки, когда экран оживает, и щурюсь, глядя на дату, мой рот раскрывается.

22 марта. Завтра мой день рождения. Меня не было почти пять месяцев.

Я слышу скрип надо мной и вздрагиваю, выключаю телевизор и замираю. Я слушаю, как дверь спальни папы и Мерри открывается, медленные шаркающие шаги идут по площадке, дверь туалета щелкает. Я слышу мужской кашель, и слезы выступают на моих глазах. Папа.

Это мой добрый папа, который растил меня один долгое время, по которому я скучала, не понимая до этого. Он делает то, что Мерри зовет походом стыда, в туалет в 4 утра, потому что берет с собой в кровать чашку чая. Я подавляю смех, ведь это так знакомо. Я слышала их возмущенный разговор много раз, даже шутила об этом с Бри, когда она оставалась, каждый раз наигранно ругая, когда мы будили друг друга, выпив больше, чем нужно было, горячего шоколада или содовой.

Сердце парит и падает. Они все те же Мерри и папа, делают старые вещи. А я… иная.

Я не шевелюсь, пока не слышу, как он смывает, открывает дверь… Каждый нерв в теле натянут… А потом шаги возвращаются в спальню, сонная поступь, без колебаний. Он не замечает, что в доме кто-то еще. Я жду, что дверь спальни закроется, и когда она это делает, мои кости становятся жидкими, газета дрожит в руке. Я остаюсь на месте, живая статуя, пока пульс не возвращается в норму, потом иду на кухню, возвращаю газету на стол, потом оставляю записку: «Сюрприз! Я дома. Поймала ранний катер с континента и ушла немного поспать».

Я поднимаюсь по лестнице, как краб, проникаю в свою спальню и закрываю за собой дверь.

Пахнет мной, какой я была. Шторы раздвинуты, впускают свет с плицы на мою аккуратно застеленную кровать и стопку чистой одежды на краю. Я представляю, как Мерри или папа убрались тут, проветрили комнату, желая, чтобы было хорошо, когда я вернусь, оставляя вещи на кровати, чтобы я знала, что они не лазили в шкафчики, уважали мое пространство, убирая за мной.

Как они растерялись, когда я вдруг отбыла к маме, как им было больно, были ли моменты, когда они знали, что что-то не так? Что они подумают из-за моего возвращения посреди ночи, без предупреждения. Я не подумала, что им будет странно, не только мне. Не только я могла измениться. Но уже поздно. Если они против, я смогу на самом деле поискать маму.