— Отлично, тогда вернёмся к нашим баранам. Какой вес? — спросил он у Кабана.

— Полста, — ответил тот, на манер командира.

— Маловато… но это дело поправимое, жемчуг, горох и тренировки…

— Жемчуг отпадает, — вставила слово знахарка. — Только горох, ну или… — тут она неопределённо посмотрела на Клепана, словно речь шла о тайне.

— Что, значит, отпадает?

— А то и значит. Кнут, покажи!

Мне в очередной раз пришлось продемонстрировать, как жемчужины не желают попадать в мой рот. Клепана это не расстроило, ну может озадачило малость. Выглядел он теперь, как торговец перед принятием решения: вкладываться или нет? Больше всего, меня удивил кваз, на его и без того непростом лице, читалась одна единственная эмоция — обида. Если представить себе, скажем, лицо не сильно свежего покойника, который почему–то решил ожить и посмотреть на приветствующий его белый свет с немым укором, то можно понять, о чём идёт речь.

— Этот вопрос отложим, не одному мне решать, — выдал здоровяк, заинтриговав меня ещё больше.

«О чём речь–то?»

— Что по второму дару? — спросил Клепан.

— Рабочий, как раз собирались испытать, — ответила за меня Захария.

Удивляться я не стал.

— Кнут! Видишь самые дальние мишени?

На что я кивнул. Те были в глубине хорошо освещенного туннеля, но на глаз расстояние не определишь, возможно, метров двести, плюс–минус…

— Прыгни туда, а затем обратно, — приказал он таким тоном, будто мне нужно было, в одном ухе поковыряться, а затем в другом. Пришлось вернуть его на землю.

— Я уже говорил, что не знаю, как это у меня получилось.

— Ладно, я постараюсь объяснить, если не получится, Захария поможет, — с этими словами, здоровяк спрыгнул со стола и начал прохаживаться перед нами, заложив руки за спину.

— Любой иммунный, у кого есть дар, а в Улье он есть у всех, использует определённый приём, для активации. И таких приёмов множество. Кто–то щёлкает пальцами, другие моргают, третьи напрягают пупок, есть даже умельцы, которые язык прикусывают. Но это не безопасно, так недолго и без него остаться. Сам должен понимать, почти все перечисленные способы, годны только в относительно мирных местах, не годятся для войны, враг не должен засечь активацию дара. Ты Кнут, смог активировать дар, как минимум один раз, а этого достаточно, так что вспоминай! А Захария расскажет тебе про паразита.

Девушка, как раз закончила делать пасы надо мной, будто снежную бабу, с макушки до талии оглаживала.

— Паразит, — начала она, очаровательно улыбнувшись, — Находится вот здесь, — с этими словами, девушка указала на мою голову. — Институтские утверждают, что это псевдоразумный грибок, с последним, согласиться любой иммунный, хоть раз вскрывавший споровый мешок. Что немало важно, этот грибок, очень хочет жить, а потому активируется он чаще всего в критический момент, умрёт иммунный, умрёт и грибок. Паразит, кидает все силы, на спасение своего носителя, так и проявляется дар, в твоём случае, очень полезный. Вспомни, что ты делал в последнюю секунду перед прыжком? Чего хотел больше всего? Может быть, кого–то вспоминал? Или сделал что–то необычное — то, чего никогда не делал.

Это сказать легко. Вспомни. Ситуация была, скажем, мега критическая. Снаряд летит, какие–то доли секунды и всё! Конец Кнуту! В тот момент, больше всего на свете, я хотел свалить с этой чёртовой машины, куда–нибудь, в тихое спокойное место… нет, стоп, не куда–нибудь, было что–то определённое… окно, маленькое окошко, почти на самой вершине элеватора.

А что я, в тот момент делал? Жалел себя, боялся умереть… смерть…отец, я почему–то вспомнил отца. Картина, которую гнал от себя десятилетиями, предстала во всей красе. Тело, как у узника концлагеря, жёлтое иссушенное болезнью лицо, на этом нерадостном фоне, выделялись только глаза, яркие, как прожектора в безлунную ночь, в тоже время тёплые, как окна родного дома, в непогоду. Ярчайшее воспоминание. После, живым я отца не видел, а ведь в тот день, он со мной говорил и довольно долго. Как не силился, детали разговора не всплывали. Запомнился только стих, несколько строк. Необычное говорите… я сделал то, чего никогда не делал, вспомнил стих:

«Гостем встану на пороге,

У неведомой дороги…»

— Ой!

Стенда не было, как и людей, я стоял рядом с ростовой мишенью. Невозможно! Меньше чем за секунду, переместиться на две сотни метров.

— Красава! — услышал я далёкий, но гулкий голос Кабана, из другого конца тира.

Захария тоже что–то кричала и махала руками, а людей там, было уже четверо. Новоприбывший стоял рядом с Клепаном, заложив руки за спину. Увидев его раз, уже не с кем не спутаешь: сила воли, непримиримость читалась в его позе, взгляде, даже с такого расстояния. Бульба махнул мне рукой, призывая возвращаться. Я подчинился.

— Ну ты даёшь брат, я до последнего не верил, а ты раз и… — Клепан, вернувшись к образу доброго весельчака, со всей дури хлопнул меня по спине, чем заставил присесть и пошатнуться.

— Полегче медведь, прибьёшь же, — отреагировал я, вернув себе устойчивость.

— Ох, извини парень, это я не подумавши.

Подошедшая Захария, опять начала только ей понятный ритуал, ощупывание снежной бабы.

— Даже четверти сил не потратил, — отчиталась она перед Бульбой.

— Силён, — утвердил тот, но на выражении лица, это никак не сказалось. — Знавал я, одного телепортера, — двенадцать метров был его предел, раз в сутки.

— Так это вообще не о чем, — вставил слово здоровяк, — Правда двести пятьдесят, тоже маловато…

— Он уже прыгал на два с лишним километра, — перебил его Бульба.

— Какое будет расстояние? — поинтересовался я.

— Три и семь, может три и пять, ближе подойти невозможно, — недолго думая, выдал командир.

— Значит, мне нужно, — начал размышлять я вслух, — Взять посылку весом сто двадцать кило, совершить прыжок в четыре километра, оставить её там и вернуться?

— Примерно так, — подтвердил Бульба. — Справишься?