— Но все равно я должен был выслушать тебя.

Она улыбается и придвигается ко мне:

— Ага, должен был!

— Я скучал по тебе.

От ее нарочито скромной улыбки веет неприкрытым вожделением.

— Ну еще бы. Лучше меня у тебя в жизни никого не было!

— Эй, по моим расчетам, ты должна была сказать, что тоже по мне скучала.

Я сижу на скамейке, скрестив ноги, и Калико, незаметно подбираясь все ближе и ближе, в конце концов оказывается у меня на коленях. Наши лица разделяют несколько сантиметров.

— Может, нам стоит начать сначала, — шепчет она.

Мы смотрим друг другу в глаза, я чувствую на себе ее дыхание. У нее возбуждающий прекрасный запах.

— С удовольствием открою тебя заново, — отзываюсь я, скользя руками по ее бедрам.

— Ага, — она обнимает меня за шею. — Я только за, если ты не против.

Прежде чем я успеваю что-либо ответить, она закрывает мне рот поцелуем.

Лия погрузилась в уютный мир Эгги с такой легкостью, что сама удивилась. Ей не понадобилось привыкать к незнакомому пейзажу, к необъятной шири неба пустыни с неизменно свежим воздухом и даже к новой жизни, разительно отличавшейся от прежней. Но, конечно, ее не поглотила la vida loca [42] . Как раз наоборот, жизнь Лии стала более размеренной, чем когда-либо прежде, но ее ритм, ее неторопливое течение мгновенно стали умиротворяюще привычными.

Она вставала до рассвета и устраивалась за маленьким столиком на крыльце. Любуясь зарождающимся утром, заносила записи в дневник, как это рекомендуется в «Пути художника» [43] . Практику эту Лия когда-то опробовала, потом забросила на несколько лет, но возобновила ее в первое же утро на новом месте. На бумагу она заносила все, что только приходило на ум, без всякой цензуры и редакции, порой перечитывая написанное только спустя пару дней.

В этих своих заметках писательница рассуждала о своей вине перед Эйми — и, да, о злости на нее тоже — и о сложных чувствах, которые вызывали в ней «Дизел Рэтс». Теперь, когда выяснилось, что Джексон Коул в самом деле ведет отшельнический образ жизни в горах Йерро-Мадерас, отношение Лии к группе и ее музыке стало еще более запутанным.

От Эйми все-таки было никуда не деться. После ее смерти — вернее, после чтения чертового дневника — Лия предавалась самобичеванию, пряча от себя самой гнев на подругу: ну с какого фига та не рассказала, что с ней происходит, зачем сиганула в дурацкую воду?! Лия лукавила с собой, упрощала, но вопросы, на которые мучительно хотелось найти ответ, все равно оставались. Как Эйми удавалось выглядеть такой беззаботной и бесстрашной, пряча под маской веселой девчонки столько боли? Почему она не поделилась с Лией этой болью, не доверилась ей? И самое главное, почему сама Лия ни разу не обратила внимания на то, что с Эйми, стремительно погружавшейся в трясину депрессии все глубже и глубже, происходит что-то неладное?

Ей хотелось вспомнить все самое лучшее в подруге, но она не знала, с чего начать. Печальная истина заключалась в том, что она толком не знала настоящую Эйми…

Впрочем, отголоски прошлого являлись лишь дополнением к невообразимому настоящему. Отныне Лия жила в магической реальности. В реальности иного мира. Мира зверолюдей. Поначалу ей казалось, что она грезит наяву или сходит с ума, но с течением времени все странное стало настолько привычным и естественным, что прежняя жизнь в Ньюфорде теперь казалась пресной и скучной. Хотя, по словам Марисы, магического в городе тоже было хоть отбавляй, только далеко не все это замечали.

Когда из дома начинали доноситься какие-то звуки, Лия, понимая, что связаны они с пробуждением Эгги, откладывала дневник и направлялась на кухню, чтобы разжечь плиту, поставить чайник и приготовить завтрак. Потом они вместе со старой художницей пили свежий чай и завтракали.

Остаток утра Лия проводила со старушкой, жадно впитывая ее знания о здешних краях, племени кикими и майнаво из каньонов. Порой — если речь заходила о ком-то, кого художница знала лично, — Лия просила художницу проиллюстрировать свой рассказ, и та охотно перебирала картины до тех пор, пока не находилась нужная.

После обеда Эгги отдыхала, а Лия занималась исследованиями для одного из своих блогов или болтала с друзьями из Ньюфорда. С Марисой они разговаривали по телефону почти каждый день, а эсэмэсками обменивались постоянно. Прочим друзьям объяснить свое исчезновение Лие оказалось несколько затруднительно, но перемены в ее жизни все восприняли благосклонно. Джилли пришла в восторг и даже добилась от Лии обещания, что та пригласит ее к себе, как только обзаведется собственным жильем.

— Я не буду мешаться, — уверяла Джилли по телефону Лию. — День-деньской буду пропадать за рисованием. — Пауза. — И тусить со зверолюдьми!