— А по-моему, просто распущенность, — отрезала Ксения.

В присутствии посторонних она никогда еще так не разговаривала, отметил про себя Гальперин и скорбно поджал губы, отчего стал выглядеть куда старше своих лет.

— Полно, командор, тебе только шестьдесят два, — проговорил Аркадий.

— Не годы определяют возраст, Аркаша. Возраст определяется отношением к тебе, — ответил Гальперин.

— В таком случае вы вообще молодец, Илья Борисович. — Ксения резко поднялась и вышла из комнаты.

В глазах Аркадия мелькнуло огорчение, присутствие Ксении сковывало его. Натура деятельная, холе-ричная требовала выплеска, а тут эта наяда со своим колючим взором… Аркадий не мог понять Ксению. Он запомнил каждую фразу неожиданного телефонного разговора. Казалось, Ксения одобряет его поступок и вместе с тем… Впрочем, какая ему разница? Отцу с ней хорошо, и ладно. С тех пор как Аркадий впервые увидел Ксению, он все чаще и чаще возвращался в мыслях к этой странной женщине, принимающей такое горячее участие в жизни отца.

— Обиделась, — вздохнул Гальперин.

— Вероятно, она права, — обронил Аркадий. — Ты сегодня не в форме, командор. Будем считать, что тебя взбудоражили политические новости.

— Будем считать, — кивнул Гальперин.

— Так чем же славен дядя Сема? Сходство с новым лидером партии может создать некоторое неудобство.

— Босяк, дядя Сема давно умер. Ты совсем растерял своих родственников, — недовольно пробурчал Гальперин. — Твоя бабушка прозвала его «городским сумасшедшим». — Гальперин умолк, точно споткнулся. Намерение посвятить сына в историю давних тридцатых годов испугало его. Донос мерзок, чем бы он ни оправдывался, таков уж нравственный барьер человеческого общения. Да, мерзок, если он во благополучие одного человека, и то не всегда. Ну а если во благополучие человечества? Как тогда?! Человек и Человечество — разные категории, нередко взаимоисключающие. В свое время Гальперин довольно часто размышлял над этим парадоксом. Сколько несчастий людям принес сей древний спор! Что такое Человек — знают все, а что такое Человечество — не знает никто, хотя и без конца вспоминают его, точно объяли взглядом.

И выпала же ему судьба жить в семье, где был такой дядя Сема, с его мерзким характером. И выпала же ему судьба быть подростком в те времена, когда донос считался доблестью, пережить их и доблесть тех лет осознать как дьявольское наваждение.

— Я не хочу говорить о дядя Семе, — произнес Гальперин.

Аркадий вскинул руки — как угодно, можно и не говорить о дяде Семе.

— Лучше расскажи, что значит… ты безработный? На что ты живешь?

— На распродажу, — усмехнулся Аркадий.

— Я серьезно.

— И я серьезно, — ответил Аркадий. — Продаю вещи, что остались от маминых стариков, в наследство. Кому я оставлю это добро? Хватит и того, что государству после моего отъезда отойдет такая квартира в центре города.

— Ну, положим, квартира и так государственная, — буркнул Гальперин.

— За десятки лет старики столько выложили из своего кармана на ремонт одной крыши, что… Ладно, не хочу расстраиваться, командор. Тут куда ни кинь — станешь психом от несправедливости.

— Однако больше ты меня с собой не зовешь, — произнес Гальперин с непонятной обидой.

Аркадий покосился в сторону кухни, хотел что-то сказать, но удержался.

— Сейчас Ксюша нас чем-то удивит, — проговорил Гальперин, по-своему истолковав движение сына. — Надо было тебе вчера появиться, такое она приготовила мясо с черносливом.

— Вчера я весь день провел в ОВИРе, — ответил Аркадий. — Там меня угощали и мясом, и черносливом.

— Не знаю, не сталкивался, — суховато произнес Гальперин, ему не хотелось вновь выслушивать сетования о работе наших официальных учреждений. И потом, Отдел виз и регистрации — учреждение особенное, ворота страны. У него своя специфика. Пока есть у государства границы, стало быть, и строгости должны быть особые. Эти соображения Гальперин изложил невнятно, прожевывая поднадоевший салат и с нетерпением поглядывая, куда же запропастилась Ксения…

Спорить с отцом Аркадию не хотелось. Разве может человек, не переступавший порог этого учреждения, испытать состояние такого унижения и бесправия? Сам он, Аркадий, никогда не думал, что в государстве, имеющем Конституцию, эти фарисеи могут с такой садистской изощренностью попирать свои же собственные инструкции и положения. Нет, они их не попирали, они доводили их исполнение до такого бюрократического виража, что законы теряли даже крупицу того, к чему они были призваны. Аркадий видел перед глазами лица людей, работающих в том учреждении. Нет, не лица, а маски, непроницаемые, бездушные, глядящие на тебя с единственной целью превратить человека в собственную тень. Даже их вежливость выглядела настолько издевательски стерильно, настолько бездушно, что ничего, кроме ненависти к себе, породить не могла. Ненависти и презрения к фарисеям, у которых элементарное проявление человеческого достоинства вызывает ужас, а еще печальнее — зависть.

— Чему ты возмущаешься. — Гальперин не скрывал раздражения. — В конце концов, куда ты собрался уезжать? В страну, которая находится в состоянии неявной войны с нами… Как же к тебе относиться? Угощать мясом с черносливом?

— Не совсем так, командор, — подчеркнуто спокойно отозвался Аркадий. — Если бы дело только в таких, как я… Они презирают всех и завидуют всем, кто отсюда уезжает. Я видел, как они обращаются с вполне лояльными гражданами. Одна женщина собралась к своему мужу-инженеру, который работает по контракту где-то в Мали, не то в Сомали… Довели женщину до сердечного приступа и бровью не повели, «скорую» вызывал женщине я… Они просто ненавидят всех, кто их оставляет здесь, понимаешь? Ни один враг не наносит такого ущерба стране в глазах всего мира, как эти чиновники. Они да таможенники, два сапога пара… А эти изуверские справки, этот ворох заявлений и бумаг, — Аркадий щелкнул пальцем по карману, куда упрятал заявление отца. — Представляю, с каким скрежетом тебе его выдали. Или просто? — В его глазах светилось знакомое с детства хитроватое любопытство.