— Очень приятно, — с вежливой отстраненностью улыбнулась Чемоданова. — Но мы торопимся, и так засиделись.

Она шагнула к вешалке, сняла с рожка свое пальто и протянула Янссону его, длинное, серое, с глянцевой подкладкой, простроченной крупной шелковой нитью, с красочной фирменной этикеткой.

— Уходите, — обиженно констатировал Михаил. — Или компания неподходящая, а, Кира? Брезгуют нами Женькины дружки, ученые-архитекторы. Народом брезгуют, а?

От молчаливой суеты у вешалки веяло пренебрежением и обидой. А тетка Кира была не из тех, кто прощает обиду. Передав абажур своему спутнику жизни, она привалилась спиной к входной двери и скрестила на груди толстые руки. Кроличья шапчонка упала на глаза.

— А я вот их не пущу! — проговорила тетка Кира с яростным спокойствием. — Пока не выпьют с нами по рюмашке! Не пущу и все!

Михаил выглядывал из-под абажура и одобрительно улыбался. Колесников приблизил губы к уху тетки, к мочке которого прилип маленький рубиновый камешек, и горячо зашептал о том, что люди опаздывают, нехорошо их задерживать, что они подумают?

Тетка плечом отпихнула племянника.

— Только по рюмашке! — зачастил Михаил, радостно глядя на гостей. — По одной, по маленькой… Разговору-то!

Янссон стоял с официальным видом, в пальто, кепи, с «дипломатом» в руках. Чемоданова деловито застегнула пуговицы своего пальто, шагнула в ванную комнату, а когда вернулась, в ее руках алели розы.

Цветы озадачили тетку, лицо смягчилось, и губы тронула улыбка.

— Женя, принеси — бумаги Николая Павловича, он еще раз просмотрит в гостинице.

Чемоданова складывала цветы в букет, не обращая ни малейшего внимания на тетку, словно в прихожую поставили раскрашенную тумбу. Дождавшись Колесникова с пачкой исписанных листов, обернулась к Янссону:

— Вы готовы, Николай Павлович?

Янссон кивнул. Он стоял в полной растерянности и не знал, как себя вести, глупое положение.

И тут Чемоданова шагнула к тетке и крикнула ей в лицо, по-уличному визгливо, с каким-то особым шпа-нистым шиком:

— А теперь… Тварь немытая, халда красногубая! Лярва с Паровозной улицы… Ну! Сдвинь свою… — Она приблизила пухлые, нежного рисунка губы к уху тетки Киры и проговорила такое, что тетка отшатнулась и посмотрела на Чемоданову изумленным взглядом синих глаз, полных уважения и страха. Через мгновение тетка пришла бы в себя, разобралась, но именно на это мгновение Чемоданова и взяла верх.

Чемоданова отрешенно смотрела через окно такси на бегущий мимо полупустой субботний город. Розы тихо звенели резными листочками и топорщили иглы, короткие и высветленные у острия. Янссон молчал, бросая на Чемоданову мягкий взгляд. Хотел было взять ее руку, но чувствовал, что этого делать сейчас нельзя.

— Я, Николай Павлович… долгие годы жила в вагоне, в купе, без адреса. Улицу мы сами назвали Паровозной. Думаю, вряд ли вы представляете, что значит жить в вагоне… Тех людей, их быт, отношения… У меня там были суровые учителя… Помните наш разговор? Тогда, у меня дома, — продолжала Чемоданова. — К нам в автобусе пристал какой-то пьяный идиот. И еще все пассажиры промолчали. Даже на мое нелестное о них замечание. Помните? Вы еще возмутились, что я все приняла как должное, я — тонкий, интеллигентный человек, как вы тогда сказали, помните?

Янссон кивнул.

— А почему я себя так повела? Да потому, что я привыкла ко всему этому. Это среда моего обитания. Мое ухо огрубело, моя душа закрылась. И я знаю, как себя вести. Я уже не замечаю ни грубости, ни хамства, как, привыкнув, не слышат шума дождя. И в то же время мне жаль этих людей. Они достойны лучшей участи, у них доброе сердце, они многое могут. Но их ожесточила эта жизнь, со всеми своими прелестями, с пустыми заботами о самом насущном. Бессмысленная жизнь. Сделали революцию, перевернули мир. А зачем?!

Янссон тронул Чемоданову за обшлаг рукава пальто и глазами указал на крутой затылок таксиста — тише, что вы говорите?

— А! — отозвалась Чемоданова. — Он тоже об этом знает, Николай Павлович.

По лицу таксиста, отраженному в зеркале, мелькнула улыбка, он обернулся.

— Куда же все-таки вам, решили?

— На Декабристов, — ответила Чемоданова.

— Мы едем к вам домой? — заволновался Янссон.

— Я еду к себе домой, Николай Павлович. А вы в гостиницу.

Янссон заерзал, ладони его рук покрыла испарина.

— Жаль, — произнес он глухо. — Мне так хотелось вас навестить. А может быть, поедем ко мне? Пообедаем, у нас сносный ресторан.

— Спасибо. Как-нибудь в следующий раз.

— Послушайте, — волновался Янссон. — Я ведь привез пластинки. Таскаю весь день… Подарок. Я ведь обещал вам.

Янссон откинул черную кожимитовую крышку, подбитую тонкой хромированной полоской с утопленными заклепками. В глубоком, как погреб, чреве «дипломата» лежали яркие конверты пластинок и какие-то свертки.