Искандер расхохотался:

— Видел бы ты свое лицо! Мои четыре сотни снялись четверть часа назад, Ближний Круг — вместе с ними.

— Ближний Круг? — я посмотрел на Ивана. — Поня-а-атно...

Интересно, Артур Николаевич в курсе всего этого? И не буду ли я выглядеть кретином, или хуже того — предателем, если расскажу его высочеству обо всём здесь увиденном? В конце концов — мы оба, и старый полярник, и молодой полковник — служим Империи, а значит — Императору...

Гьарг и Леван подвели в поводу лошадей — двух жеребцов буланой масти. Прекрасные, благородные животные прядали ушами и фыркали, недоверчиво поглядывая на нас. Я взял кусок лепешки, оставшийся от нашего импровизированного пикника и протянул одному из них.

Конь вдохнул воздух бархатными ноздрями, потянулся и аккуратно взял губами кушанье. Прожевал и сказал:

— Бр-р-р-р-р! — и подмигнул.

Я не смог сдержать смех. Какой, однако, интересный тип!

— Ну, вижу — споётесь, — кивнул Искандер. — Увидимся, брат! Не забывай — ты обещал!

Горцы легко взлетели в сёдла своих скакунов. Отсалютовав Императору, троица джигитов сорвалась с места в карьер, подняв тучу пыли. Царёв поставил ногу в стремя жеребца:

— Шеф, как насчет конной прогулки?

— Положительно! — я погладил мягкую морду коня. — Исключительно положительно.

Я грустно вздохнул, вспомнив натальскую кобылку Зайчишку, а потом, ухватившись за луку седла, оттолкнулся и уселся верхом. Не так ловко, как Искандер, конечно.

Когда впереди уже замелькали беленькие домики предместий Эвксины, Царёв остановил коня:

— Тр-р-р-р-р! Шеф, нужна ваша помощь…

— Что там, Ваня?

— Маскировка! — многозначительно сказал он. — Всё-таки в Эвксине я не так давно останавливался, участвовал во всяких мероприятиях… Кто-то мог и запомнить!

— Есть предложения?

— Так точно! Спешиваемся?

Мы привязали жеребцов к ветвям раскидистой чинары, и Царёв с таинственным видом извлек из седельных сумок почти такой же как у меня горский наряд.

Архалук отличного качества был любимого Иваном серого цвета, едва отличаясь оттенком от бешмета. К одежде присоединился бритвенный набор и ножницы.

— Волосы — под ноль, а усы — оставить.

Усы? Однако! Присмотревшись к отросшей на лице юноши щетине, которая почти превратилась в бородку, я мысленно представил Ивана гладко выбритым и с усами, и одобрительно кивнул. Вполне себе корнет Горской дивизии. Голубоглазых и рыжеватых на Кафе — дай Бог, чтоб не половина. И вообще — этнографы мы, в конце концов, или на моцион вышли? Во фраках нам, что ли, рассекать? Нужно же как-то вызывать доверие у местного населения?

Взбивая пену помазком, я уточнил:

— Легенда прежняя? Иван Царёв, ассистент?

— А почему нет? Я как-то уже привык…

Брея ему голову и лицо опасной бритвой, я насвистывал Преторианский марш, пытаясь не думать о последствиях, буде я случайно зарежу Помазанника Божия.

— Шеф, слейте? — он с удовольствием умылся водой из фляги, и обескураженно покрутил головой. — Одеколон?

— Одеколон? Минуточку, Ваня! Глаза закрой только.

Нас снабдили еще и фляжкой с крепчайшей виноградной чачей, и я набрал в рот пару глотков огненной воды, пытаясь не закашляться от ее чудовищной крепости, и выдул изо рта алкоголь ему прямо на венценосную башку, на манер пульверизатора.

— А-а-а-а-ай! — Царёв аж подпрыгнул от неожиданности, и забегал вокруг дерева, задевая ошарашенных таким его поведением коней. — Шеф, это ведь не одеколон! Что это за зелье? А-а-а-а, Господи, печет-то как!

— Кафский виноградный. С запахом настоящего джигита! — усмехнулся я, хотя на самом деле мне было не до смеха — львиную долю этого жидкого динамита я всё-таки проглотил.

Не выплевывать же такую роскошь!

Сверкающая императорская лысина производила самое благоприятное впечатление. Форма черепа у него была совершенная, Царёв стал выглядеть более хищно, агрессивно.

— Нашему подлецу всё к лицу! — не удержался и прокомментировал я.

Может быть, если бы не чача, я и не ляпнул бы ничего подобного, но сейчас веселился вовсю.

— Вы думаете? — он достал маленькое зеркальце и присмотрелся, проведя ладонью по загорелой коже головы.

Благо, короткая стрижка оставляла ее вполне открытой солнцу, а то конфуз бы вышел: почти коричневое, обветренное лицо и белоснежная макушка!

— А знаете, шеф, в этом что-то есть. Это не я, конечно. И прекрасно! Но, по крайней мере, теперь появилась уверенность в том, что облысение меня не страшит. Как состарюсь — позову вас, обреете мне голову к чертовой матери, и буду наводить ужас на окружающих. Настоящий басмач!