Город был колоритный, со своей душой. Мощеные плиткой улицы, яркие мозаики на стенах, веревки с чистым, сохнущим бельем и одеждой над головами, почти полное отсутствие транспорта — за исключением редких повозок и фургончиков. Народ здесь передвигался больше пешком, и даже ночью Шемахань жила своей жизнью, отряхнув знойную хмарь южного дня.

Резко бросалась в глаза разница между зажиточными районами коренных шемаханцев и кварталами баалитов — в основном ведущих свое происхождение от басмачей и башибузуков. Баалиты жили скученно, тесно, в глиняных саклях, подобных тем, что я видел в Касабе. Они перенесли свой быт и свою культуру из кишлаков и аулов в этот древний город — и это чертовски не нравилось коренным его обитателям. Точно так же, как и жилища, отличался внешний вид тех и других. Шемаханцы — и мужчины, и женщины — предпочитали светлые или яркие цвета — белый, красный, синий, желтый. Они украшали наряды вышивкой, украшениями, орнаментом, мужчины носили широкие пояса поверх шаровар и рубах, а женщины — длинные, но подчеркивающие фигуру платья. Костюм же баалитов был мне вполне знаком: полосатые халаты, чалмы, тюбетейки, шаровары...

Конечно, отличить бедняка-шемаханца от бедняка-баалита было практически невозможно: лохмотья интернациональны по самой сути своей! И, конечно, немало было людей — в основном, интеллигентных профессий -которые предпочитали одеваться на западный манер. По крайней мере, пока мы шли по залитому светом электрических — между прочим! — фонарей главному проспекту, я встретил несколько таких господ, и перепутать их с арелатцами или аппенинцами было проще простого. Если не учитывать, где я находился.

Никол и Ваагн привели меня в чайхану, и мы ели плов, пили зеленый чай и закусывали всё это медовой пахлавой. И никого не смущало, что эти кушанья были насквозь международными, распространенными от гор Бодсамтхо до Финикии. Я осоловел от сытной еды, пряных ароматов, медленной и тягучей музыки, шума и гама и привалился спиной к обитой мягкой материей стене.

— Деньги давай, — вдруг протянул ко мне руку Никол.

— Так, — напрягся я. Блаженная нега покинула меня моментально, ей на смену пришла подозрительность и настороженность. — А к Баширу?

Моя правая рука уже скользнула в необъятный карман штанов, нащупывая рукоять пистолета, но невозмутимый провожатый тут же разрядил обстановку:

— Так вон она, его гостиница! — он ткнул жирным и сладким пальцем мне за плечо, указывая за окно, на другую сторону улицы. — Мы мимо нее проходили, когда сюда шли!

Вычислив местонахождение гостиницы Башира, врываться в нее и бросать чепчики в воздух от радости я не торопился. Рекогносцировка и маневры — вот две ключевые составляющие любой операции. Я наворотил дел на острове и повторять такие кретинские подвиги в Шемахани не собирался. А потому — отпустив своих провожатых, занялся разведкой и сбором информации.

На самом деле я совершал моцион по городу и пил кофе — сначала у шемаханцев, потом у баалитов, потом — снова у шемаханцев. Видит Бог, у меня глаза на лоб лезли от количества выпитых чашек с этим бодрящим напитком! Ходил-то я по площадям и улицам никак не меньше трех часов...

Шемаханцы употребляли кофе со щепоткой какао, баалиты — с корицей и розовой водой. Конечно, это зависело от того, какого уровня была кофейня. В заведениях похуже ни о каких изысках мечтать не приходилось: все пили жженую черную сладкую жижу и мечтать не смели о большем. Пили — и ненавидели друг друга.

Ненависть пропитала долину Шемаха и готовилась выплеснуться через край — и это было страшно. Я чувствовал это всеми фибрами души, и аналогии роились в моем мозгу: Эвксина перед мятежом имперских добровольцев, Мангазея во время инцидента в институте благородных девиц, Яшма перед штурмом городского стадиона... И Сан-Риоль, конечно.

Теперь липкая, черная злоба клубилась в Шемахани. Баалиты и шемаханцы готовы были вцепиться друг другу в глотки, и, кажется, катализатором для этого послужила моя эскапада на острове Ахтамара. Как будто сорвало клапан у парового котла, и кипящее его содержимое уже начало вырываться наружу, грозясь превратить обычную поломку в настоящую катастрофу.

Костюм горца позволял мне оставаться условно нейтральным также, как и костюм пограничника во время путешествия в Новый Свет, на крайний Север. Беда была в том, что дили я понимал с пятого на десятое, а по-шемахански и вовсе не разумел ни слова. Кроме одного — "шноракалютюн", конечно. Но не заметить заколоченные, заложенные кирпичами и закрытые ставнями окна, кучки хмурых мужчин, следящих друг за другом с разных сторон улиц, разделявших этнические кварталы и готовые превратиться в барридкады груженые телеги, стоящие во внутренних двориках... Это было просто невозможно.

Да — внешне было всё благостно. Даже ночью работали лавочки, магазинчики и кофейни, люди кланялись и здоровались друг с другом, всё было тихо и обманчиво мирно, но...

Стражники с оружием в руках патрулировал только центральные улицы, боясь соваться в пригород. Эти ребята в белой форме ходили отрядами не меньше, чем в полдюжины бойцов и жались друг к другу, и не особенно интересовались происходящим в городе, мечтая поскорее пройти маршрут и спрятаться в казарму. Особняки и подворья знатных шемаханцев ощетинились колючей проволокой поверх кирпичных заборов, лаяли злющие волкодавы, охрана при первом же сомнении недвусмысленно клацала затворами винтовок. Шемаханцы победнее шушукались и жгли костры у порогов своих домов. Баалиты точили ножи, и в некоторых кварталах лязг от точильных станков с ручным приводом стоял просто неимоверный, аж зубы сводило.