– Да, приблизительно так.

Он выпрямился, заложив руки за спину.

– Вам известен приказ немецкого командования?

– Естественно.

– Тогда вы должны знать, что согласно его положениям все члены так называемых десантно-диверсионных отрядов должны быть казнены немедленно после захвата в плен.

– Все в ваших руках.

Мое замечание его ничуть не задело. Он мрачно кивнул и заметил:

– Вообще-то, полковник Морган, расстреливать диверсантов – обязанность военного коменданта района, а не моя. Генерал Мюллер, последний военный комендант, погиб, подорвавшись на мине, четыре недели назад.

– Какая неосторожность...

– Новый губернатор, капитан третьего ранга Карл Ольбрихт, еще не прибыл.

– И вы его замещаете?

Он снова выдавил из себя натужную улыбку и ответил:

– Примерно.

– Стало быть, меня расстреляют только после того, как новый комендант подпишет нужную бумагу? А до того как?

– А до того – все как у всех, – ответил он и сел. – Придется поработать, полковник Морган. Работы хватает. Будете работать в кандалах вместе с остальными заключенными.

Ни с того ни с сего Штейнер вдруг решил напомнить о правилах обращения с военнопленными по Женевской конвенции:

– Я обязан вновь подчеркнуть, что сегодня утром полковник Морган совершил рыцарский поступок...

– Это известно, Штейнер, – спокойно сказал Радль. – Вы свободны.

Штейнер продолжал стоять, а я молился, чтобы ему хватило самообладания. Первый раз за все время знакомства я увидел по его лицу, что он взволнован, – и он снова заговорил.

Радль снова прервал его, причем достаточно мягко. Рыцарский крест на груди у Штейнера – единственная награда, которую немцы безусловно уважали, – требовал соответствующего обхождения.

– Вы свободны, Штейнер.

Штейнер козырнул и щелкнул каблуками, а Радль сказал:

– Можете отвести полковника Моргана к остальным, Брандт.

– Вы что, ничего не знаете о положении на фронтах? – спросил я. – Если так, то знайте: скоро войне конец, вы проиграли.

Радль откозырял и мне – привычно и угрюмо.

Я рассмеялся ему в лицо и вышел.

Мы подъехали к форту Эдвард над Шарлоттстауном. Эдвард был самый крупный из четырех королевских военно-морских фортов, построенных в пятидесятых годах прошлого столетия, во время, когда английское правительство было обеспокоено отношениями с Францией.

У ворот за бруствером из мешков с песком стоял часовой, вооруженный пулеметом. Взмахом руки он приказал нам следовать через гранитную арку, на которой было по-латыни вырезано: «Королева Виктория», а чуть выше дата – «1856 г.».

Внутри форта сквозь камни мостовой пробивалась зеленая трава, как и в прежние времена; новинкой были железобетонные лоты. Кроме того, по всему двору стояли грузовики. А надпись на табличке говорила о дислокации артиллерийской части. Мы выбрались из вездехода, и Брандт вежливо пригласил меня пройти в открытые деревянные двери старого блокгауза.

Один из жандармских унтеров поспешно вышел вперед, держа наготове ножные кандалы. Брандт повернулся ко мне, побледнев, и сказал по-английски:

– Простите, полковник. Такое дело... Солдат должен выполнять приказ.

– Валяйте, – сказал я.

Опустившись на колени, унтер проворно защелкнул стальные кольца вокруг моих лодыжек и стянул их концы специальным ключом. Цепь между ними была фута два в длину, что позволяло более-менее сносно передвигаться.

– Куда теперь? – решительно спросил я.

Не сказав ни слова, Брандт двинулся вперед. Мы взобрались по каменным ступеням сбоку от блокгауза на нижнюю часть крепостного вала и прошли до самого его края. Однажды, лет так с тысячу назад, четырнадцатилетним мальчишкой я стоял здесь и смотрел, как мой отец выходил на лодке в море. Теперь на этом месте была береговая батарея, и в стенах бастиона зияли выбоины – видимо, после продолжительного обстрела острова с английских крейсеров.

Слышно было, как кто-то негромко напевает по-немецки протяжную грустную старую песню времен Первой мировой войны: «Аргоннский лес, Аргоннский лес, ты многим стал могилой». Мы взобрались на вторую приступку и немало удивили своим появлением шестнадцатилетнего паренька, лишь слегка похожего на солдата, который безмятежно отдыхал у склада боеприпасов, прислонив винтовку к стене.

Он вскочил и вытянулся; Брандт вздохнул и слегка потрепал его по голове, сказав:

– Как-нибудь на днях, Дюрст, мне придется повысить тебя в чине.

Этим он мне понравился, а ведь это кое-что значит, когда можешь так сказать о немецком полевом жандарме. Он отодвинул засов двери и отступил в сторону.

– Ну, полковник... – сказал он.

Я вошел внутрь, и дверь за мной захлопнулась. Внутри было довольно светло, благодаря старым орудийным бойницам. Много света, масса свежего морского воздуха – и промозглая сырость от дождевой влаги, сочащейся по скользким стенам. Когда я вошел, те, кто внутри, встали, словно ждали меня: Фитцджеральд, Грант, сержант Хаген и ефрейтор Уоллас. Стало быть, Стивенсу и Ловату не повезло, – а может, наоборот, повезло больше, чем другим.