Его настойчивость боролась с его осторожностью; он не решался подвергнуть его чрезмерному нагреванию, коррозии или опытам по бомбардировке атомными частицами. Будучи страшно разочарованным он послал ему удар своей чистой ненависти, которую он вырабатывал годами, и эта вещь — закричала.

Звука не было. Это было давление у него в мозгу. Слова не было, но давление было яростным отрицанием, отрицательно окрашенным импульсом.

Пьер Монетр сидел потрясенный за своим потертым столом, глядя из темноты своей комнаты на камень, который он поместил в пятне света под настольной лампой. Он наклонился вперед и сузил глаза, и абсолютно честно — потому что он неистово ненавидел все, что отказывалось подчиняться его пониманию — он послал импульс снова.

— Нет!

Вещь реагировала этим беззвучным криком, как если бы он уколол ее горячей булавкой.

Он был, конечно, достаточно знаком с явлением пьезоэлектричества, когда кристалл кварца или сегнетовой соли создавал небольшой потенциал при сдавливании, или слегка изменял свои размеры, когда через него пропускали электрический ток. Здесь было нечто аналогичное, хотя камень и не был истинным кристаллом. Его мысль-импульс очевидно вызвала реакцию камня на «частотах» мыслей.

Он задумался.

Существовало неестественное дерево и оно было связано каким-то образом с находившимся в земле на расстоянии пятидесяти футов камнем; потому что когда пламя приблизилось к камню, дерево задрожало. Когда он стегнул камень пламенем своей ненависти, он отреагировал.

Может быть камень построил то дерево, используя первое как модель? Но как? Как?

— Какая разница как, — пробормотал он. Со временем он это выяснит. Он мог причинить боль этой вещи. Законы и наказание причиняют боль; угнетение причиняет боль; власть — это способность причинять боль. Этот фантастический предмет сделает все, что он от него потребует, иначе он запорет его до смерти.

Он схватил нож и выбежал на улицу. При свете ущербной луны он выкопал побег базилика, который рос возле старой конюшни, и посадил его в банку от кофе. В такую же банку он насыпал земли. Занеся их в дом, он положил камень во вторую банку.

Он сел за стол и успокоился, собираясь с силой. Он знал, что он обладает необычной властью над своими собственным умом; в чем-то он был похож на «человека-змею», который может заставить мышцу плеча или бедра или части руки, вздрагивать и дрожать отдельно. Он настраивал свой мозг, как настраивают электронный прибор. Он направил свою умственную энергию на особую «длину волны», которая причиняла боль камню, и внезапно, резко, изрыгнул ее.

Снова и снова он наносил удары по кристаллу. Затем он дал ему передохнуть, пока он пытался внести в жестокие психические удары определенные команды указания. Он зрительно представил себе поникший стебель базилика во второй банке.

Вырасти его.

Скопируй тот.

Сделай еще один.

Вырасти его.

Вновь и вновь он хлестал камень этим приказом. Он чуть ли не буквально слышал, как тот хнычет. Однажды он различил, глубоко в своем сознании, калейдоскопическое мелькание впечатлений — дуб, огонь, черная полная звезд пустота, треугольник, вырезанный на коре. Это продолжалось очень ненадолго, и ничего подобного не повторялось долгое время, но Монетр был уверен, что впечатления исходили от камня; что он протестовал против чего-то.

Он сдался; он чувствовал, как он капитулирует. Он еще пару раз ударил его дубинкой на всякий случай, и лег спать.

Утром у него было два растения базилика. Но одно было поддельным.

Карнавальная жизнь шла своим чередом, новый сезон почти без перерыва продолжал предыдущий. В предстоящие годы для Горти было три вещи. Это были свое место, Зина и свет с тенью.

После того, как Людоед вылечил его — «ее» — руку и появилась розовая ткань шрама, новая лилипутка была принята. Возможно чувствовалось желание, восторженное искреннее стремление стать частью этой жизни и приносить настоящую пользу, а возможно это была беспечность со стороны Людоеда, но Горти остался.

В жизни карнавала дурачки и подсобные рабочие, зазывалы и их подручные, танцоры и пожиратели огня, и люди-змеи, и механики аттракционов, люди работающие на виду и в тени, имеют нечто общее, стирающие различия цвета кожи, пола, расы и возраста. Они все были карнавальщиками, заинтересованными в том, чтобы собирать чаевые и тратить их — собрать толпу и убедить ее пройти мимо билетера — для этого и только для этого они работали. И Горти был частью этого.

Голос Горти был частью Зины в их выступлении, которое было после выступления Бетси и Берты, еще одно пары сестричек общим весом в семьсот фунтов. Обозначенные в афише как Маленькие Сестрички, Зина и Малышка выходили после шумного бурлеска предыдущего выступления и начинали свое собственное, умное выступление с песнями и танцами, которое заканчивалось удивительным пением — гармоничным йодлем. Голос Малышки был чистым и ясным, и сплетался как звуки органа с глубоким контральто Зины. Они также работали в детской деревне, миниатюрном городке со своей собственной пожарной станцией, муниципалитетом, и ресторанами — все детских размеров; взрослых туда не пускали. Малышка подавала слабый чай и печенье большеглазым веснушчатым детям на деревенских ярмарках, и чувствовал себя частью их восхищения и частью их веры в этот волшебный город. Часть… часть… это была глубоко волнующая тема всего, что Малышка делала; Малышка была частью Горти, а Горти был частью мира, впервые в своей жизни.

Их сорок грузовиков покружили среди Скалистых гор и вытянувшись вдоль Пенсильванской магистрали вползли затем на Ярмарку в Оттаве и смешались с Четвертой Всемирной Выставкой. Однажды, когда ему было десять, Горти помогал гигантской Бетси родить ребенка, и считал это нормальным, потому что это в такой большой степени было частью предсказуемой и непредсказуемой жизни с карнавалом. Однажды дурачок, счастливый безмозглый карлик, который сидел бормоча что-то хихикая от радости в уголке выставки уродцев, умер на руках Горти после того, как выпил щелок, и шрам в памяти Горти об этом страшном алом рте и глазах, полных боли и удивления — этот шрам был частью Малышки, которая была Горти, который был частью мира.