— Для кого это? — спросил старый шпион дрогнувшим голосом.

— О, мой компаньон не довел дело до конца, и теперь я должен все узнать сам, — ответил Корнелиус.

Выдвинув один из ящиков гардероба, он положил туда ручку от радиофора, после чего захлопнул чемоданчик — щелкнули замки. Повесив на пояс пистолет, хозяин двенадцатой квартиры взялся за чехол.

— Ты пришел, чтобы что-то сказать, — напомнил он.

— Не делай этого, Корнелиус, — взмолился Конрад. — Прошу тебя…

— Я должен. У меня есть работа. Мой долг…

— Это больше не твоя работа! Это все в прошлом!

Корнелиус искоса глянул на него и вздохнул.

— Прошлое всегда рядом, Конрад. Оно только и ждет своего часа, чтобы напомнить о себе.

— Я тебя знаю. Ты не хочешь идти.

— Нет, друг мой, ты меня не знаешь. Я жил чужой жизнью, пора и честь знать.

— Одумайся!

Конрад подошел и положил руку Корнелиусу на плечо. Тот дернулся:

— Не смей!

— Ты не должен уходить! Я тебя не пущу!

Корнелиус в ярости повернулся к нему и схватил его за воротник шлафрока.

— Ты, видимо, не до конца понимаешь, что происходит, старый дурак! Ты совершил большую ошибку, явившись сюда!

В его руке появился пистолет, большой палец отвел курок.

— Ну давай! Стреляй!

— Ты сам напрашиваешься!

— Ну же! Чего медлишь?!

Корнелиус сжал зубы.

— А как же Финч?! — спросил Конрад. — Если ты уйдешь, у мальчишки никого не останется…

Лицо Корнелиуса исказилось.

— Я сказал: не смей!

Конрад дернулся. Раздался треск ткани, пуговица на клочке ткани отлетела в сторону.

Старый шпион тяжело дышал, глядя на друга.

— Ты пожалеешь, Корнелиус…

Корнелиус вернул курок на место и повесил пистолет на пояс. Подойдя к кровати, он взял трость, после чего повесил на пояс и ее. А затем достал из чехла пальто. Длинное пальто с воротником из черных перьев… Быстро надев его, натянул на голову цилиндр и взял в руки винтокрыл и чемоданчик.

Подойдя к окну, он распахнул его и одним движением забрался на подоконник.

Обернувшись, Корнелиус встретился взглядом с Конрадом Франки. Старый шпион в отчаянии заламывал руки: он понимал, что ничего не сможет сделать.

— Корнелиуса, которого ты знал, больше нет. А Птицелов никогда ни о чем не жалеет. Советую тебе вернуться к себе, Конрад, и для тебя же будет лучше, если ты выполнишь свою часть сделки и запрешься в своей конуре. Будешь уходить, захлопни дверь. И помни: если ты только подумаешь о том, чтобы начать болтать, я узнаю. Прощай, Конрад.

Сказав это, Птицелов запустил винт и вышел в окно…

…Черный кабинет на вершине маяка нравился Птицелову, хоть тот и предпочел бы что-то… попроще.

Это место было вотчиной Хозяина, его логовом: у затянутого тяжелыми шторами круглого окна стоял черный письменный стол из дерева вранн, перед ним, словно в театре, были расставлены несколько стульев с высокими резными спинками. Вдоль стен темнели шкафы, поднимающиеся под своды и заставленные стеклянными книгами, в которых хранились черные перья приспешников Гелленкопфа — каждого, кто поклялся на крови следовать за ним, убивать и умирать по первому зову. Большинство из обладателей этих перьев сейчас либо томились в Креххен-гроу, либо были убиты, но многие надели личины почтенных джентльменов и дам, обвели вокруг пальца суд не-птиц Риверриронн и жили своими жизнями, пока даже не догадываясь, что скоро их всех снова призовут.

В центре кабинета стояла сложная механическая конструкция: вороненые ободья раз за разом проворачивались вокруг истекающей черной слизью сферы. Качались маятники, и в мерном, мертвенном порядке вращались шестерни.

Буквально во всем здесь ощущалось присутствие Хозяина: в перьевом ковре под ногами, в громадном зеркале, больше похожем на дверь, в висящих под сводами астрономических механизмах, которыми Хозяин управлял по мановению одного лишь пальца и назначения которых никто, кроме него, понять не мог.

Корнелиус Фергин сидел за столом, на котором были разложены планы и схемы, стопки карточек с именами и оружие.

Едва слышно тикали часы в виде механического ворона, рядом лежали штормовые очки.

Птицелов погрузился в свои мысли. На его раскрытой ладони лежала белая пилюля.

«Такая кроха, — думал он, не сводя с нее взгляда, — и способна изменить целую жизнь…»

Нечто назойливое поблизости заставило его дернуться.

— Хватит! — велел Птицелов. — Ты не приблизишь исполнение плана, если будешь постоянно щелкать крышкой…