— Ладно, уходим, — проворчал я.

— Вон там ещё несколько! — раздался крик со стороны усадьбы.

Я увидел, как Бернар Лансана в одних только портках указывает пальцем на нас. Шон и Муванга уже открыли ворота, запертые деревянной перекладиной, Обонга же стоял с посеревшим лицом, покачиваясь от усталости, и опирался рукой на частокол.

— Стоять! — прорычал месье Лансана, вскидывая мушкет.

— Пошёл к чёрту! — ответил я, тоже вскидывая мушкет.

Мы находились в неравном положении, но Лансана-то этого не знал. Завидев оружие, он нырнул за угол усадьбы, и мы поспешили убраться за ворота, в кромешную темноту. Уходить по дороге никакого смысла не было, и мы тут же свернули с тропы, устремившись к лесу. Главное, чтобы по следу не пустили собак.

Обонгу вскоре пришлось тащить на себе. Ниггер ослаб настолько, что больше не мог поспевать за нами, и мне пришлось снова отдать мушкет Муванге и идти с его братом в обнимку, не обращая внимания на Шона, сыплющего проклятиями сквозь зубы. Тем более, идти нам пришлось вверх по склону, по целине, неровной и неудобной, что само по себе не так уж просто.

На плантации так и продолжали раздаваться крики, лай и выстрелы, белый дым широким столбом поднимался над частоколом, и это означало, что как минимум казарму нам удалось спалить. Я жалел только об одном, что нам не удалось поджечь ещё и усадьбу.

Мы добрались до опушки леса, пугающей чёрной стеной возвышающейся перед нами. Я оглянулся на мгновение. Погони видно не было, но нас будут искать, это наверняка.

— Идём, — выдохнул Шон, тоже запыхавшийся от подъёма по склону.

— Да... Сейчас... — ответил я, прислонившись к дереву.

Муванга стоял с отсутствующим взглядом, опираясь на мушкет, как на посох. Жутко хотелось пить, в глотке пересохло так, словно мы сорок лет скитались по пустыне, а не просто добежали от ворот до опушки леса. Воды у нас с собой не было ни капли.

— Ладно... Уходим, — прохрипел я, снова взваливая Обонгу себе на плечи и первым шагая во мрачную тьму карибских джунглей.

Предрассветное утро выдалось прохладным, вытягивая тепло из наших полуголых тел и выпадая ледяной росой на траве и листьях, лезущих прямо в лицо. Мы брели друг за другом, продираясь сквозь густой лес, а лучи восходящего солнца просачивались через кроны деревьев. Орали птицы, со всех сторон доносились какие-то шорохи, заставляя сердце замирать в ужасе.

Постоянно приходилось петлять, обходить овраги и совсем уж непроходимые заросли. Первым шёл ирландец, прокладывая путь, и всякий раз ему приходилось останавливаться и ждать, пока мы его догоним. По моему личному ощущению, мы брели уже несколько часов, но на самом деле едва-едва отошли от плантации. Ночка выдалась бурная, и мы все смертельно устали.

— Масса... Не могу... Ноги не ходят... — взмолился Муванга.

Я тоже с трудом переставлял ноги, особенно с Обонгой на плече, и тоже чувствовал, что силы уже на исходе. Мы вышли на небольшую полянку.

— Значит, привал, — просипел я.

— Надо идти, — возразил Шон.

— Дай передохнуть-то... — буркнул я, сгружая Обонгу на землю.

Негр был в полубессознательном состоянии, и почти не мог уже идти сам.

— Ты сам его взялся тащить, — недовольно заявил Шон.

Спорить тут было не с чем, тащить Обонгу с собой меня никто не заставлял. Но всё-таки Шон тоже уселся на торчащий из земли корень и шумно выдохнул.

— Он хотя бы знает, куда можно податься, — возразил я.

— Куда? К его дружкам-людоедам? — фыркнул ирландец.

— А на палантация щас жрать дают... — протянул Муванга.

Я покосился на него. Ага, в тюрьме сейчас ужин, макароны дают. Хорошо, если там сейчас до сих пор тушат пожар и ловят разбежавшихся ниггеров. А ведь могли уже всё потушить, всех изловить и отправиться по нашему следу с собаками.

Жрать и правда хотелось, пустое брюхо недовольно ворчало. Может, стоило прокрасться в усадьбу и прихватить что-нибудь с кухни, но это уже было чересчур опасно. Так можно было и не выбраться с плантации. Но мы выбрались, и это главное. Я вдруг рассмеялся.

Шон покосился на меня, как на безумного. Он, похоже, тоже не до конца осознавал случившееся. Я рассмеялся ещё сильнее, глаза подёрнулись пеленой слёз, я размазал их рукой по грязному лицу, не прекращая истерически смеяться. Всё закончилось. Всё, не будет больше никакого тростника, плетей, охраны, пустой похлёбки и маисовых лепёшек. Я шумно выдохнул, всхлипнул, пытаясь отдышаться. От смеха заболел живот, и я понял, что впервые за всё время тут от души посмеялся.

— Ты понимаешь? Понимаешь, нет? Мы выбрались! — истерический смех вырывался из меня, как всполохи пламени.