– Я смотрю вы... подружились, – скользит тётя Оля цепким взглядом по нашим переплетённым пальцам, отпирая неприметную белую дверь. Здесь абсолютно всё одинаково-безликое, словно предназначенное не будоражить эмоций. – Твоей матери эта новость пойдёт на пользу. – И снова не удивляясь, не осуждая, не выказывая никакого отношения, кроме констатации. "Тебя есть кому поддержать – её это успокоит". Точка.

– Что с ней?

Ещё один её внимательный взгляд на Арбатова – оценивающий. Не как молодого человека, не как родственника, а как прочность предоставленной мне опоры. Кивнув каким-то своим выводам, она указывает на кожаный диванчик. Сама садится напротив нас и без лишних пауз продолжает.

– У неё психогенная депрессия, вызванная внезапной смертью Егора, – звучит непонятно, но предельно чётко, без сюсюканья и утешительных ноток. Неожиданно такой подход располагает к восприятию лучше увещеваний в благоприятном исходе. – К сожалению, существует необходимость в стационарном лечении. Она опасна. В первую очередь для себя. За это время имело место три попытки суицида.

– Когда? – уточняю едва слышно, сцепив челюсть и невидяще глядя на пальцы Мирона, крепко сжавшие мою руку.

– Первая сразу в день похорон. Таблетки...

Хлёстко бьёт – по самому сердцу.

– Зачем нужно было скрывать от меня?

– Необходимо время, чтобы её состояние стало приемлемым для визитов. За тобой некому присмотреть... Было. Ты всегда была благоразумной девочкой, Маш. Однако, мы решили, что так всем будет спокойнее.

Она продолжает что-то говорить, а я формально слушаю, глядя сквозь наши с Миром руки и безуспешно пытаясь уложить в голове новость, что мамы могло не стать. Уже трижды. Прихожу в себя не сразу. Далеко не сразу – уже в машине, стоящей в просторном гараже Арбатовых. Обняться с матерью не получилось, она спала. Тётя Оля подсуетилась и нам было позволено только посмотреть издалека. Действительно – спала. Иссохшая грудная клетка равномерно опадала под тонким покрывалом. До сих пор внутри всё звенит от непривычного чувства, застывшего между неверием и счастьем. Чувства, заставляющего ценить просто вдох человека, который, казалось, всегда будет рядом.

– Тебе нужно поесть.

Мир чуть ли не на плече втаскивает меня в дом. Вместе делаем бутерброды. Разогреваем приготовленную домработницей лазанью. Жуём в полной тишине, не чувствуя вкуса. По крайней мере, мне пока получить удовольствие от таких обыденных действий не удаётся. Никто и не заставляет. Слишком свежа боль самого Мира, чтобы не понимать моего состояния. Снова вместе убираем со стола. В спальню Арбатова веду уже по своей инициативе. Неторопливо раздеваюсь донага, пока он плотно задёргивает шторы, погружая комнату в густой полумрак. Простынь кажется сотканной изо льда, неприятно жжёт кожу холодом. Скрипит кровать под весом его обнажённого тела.

– Иди ко мне, – зову, приподнимая край одеяла и мы просто лежим. Лежим без лишних телодвижений, без слов, без поцелуев. Просто вдвоём – кожа к коже, тепло к теплу, сердце к сердцу. Я утыкаюсь носом ему в ключицу и, закрыв глаза, наслаждаюсь тишиной до тех пор, пока не проваливаюсь в глубокий сон без сновидений, но с безмятежным спокойствием, рождённым близостью своего мужчины... человека... единомышленника.

– Какой сегодня безоблачный вечер.

Замерев в дверном проёме кухни, любуюсь чётким профилем Арбатова. Сигарета, зажатая в его длинных пальцах почти докурена. В пепельнице ещё три окурка. Давно ждёт.

За прошедшие сутки, безвылазно проведённые в его спальне, я уяснила для себя одну простую истину: Мир ни в чём не признаёт полумер. Если заниматься любовью, то часы напролёт, если быть вместе, то каждую секунду. Даже право принять душ в одиночестве пришлось вырвать хитростью, иначе водные процедуры грозили затянуться на неопределённое время, а ватные ноги и без того отнимаются от слабости, едва выдерживая вес измождённого тела.

– Отличный вечер, – склоняет он голову набок, но смотрит не в окно, а мне в лицо: пристально, с каким-то нехорошим тяжёлым упрёком. – Почему не призналась, что я тебя вымотал?

– Ничего подобного, – нервозно веду рукой, убирая за спину влажные волосы. Я всеми силами старалась не показывать усталости, чтобы хоть чем-то компенсировать свою неопытность, но его голод, похоже, неутолим. Неужели где-то прокололась?

– Твоя бледность может соперничать с больничными стенами. Вон комар аж мимо пролетел, сразу видно – не обнаружил признаков жизни. Так и хочется прописать тебе кофейную капельницу и долгую прогулку перед сном на свежем воздухе.

– Он боится при тебе распускать хобот, – улыбаюсь, сдерживая желание прикусить губу, при виде того, как Мир растирает окурок о дно пепельницы и медленно, продолжая смотреть в самую душу, движется ко мне.

– А ты?

– Что я?

– Ты всё ещё меня боишься? – выдыхает шёпотом, подхватывая и слегка сжимая мою ладонь. Моих пальцев касаются горячие губы.

– Нет, – перестаю дышать, наслаждаясь неожиданным проявлением ласки. Арбатов искушён, горяч, ненасытен, но нежность ему совершенно точно несвойственна. – После всего, что мы делали, это было бы глупо...