— Откуда ты про это знаешь? — спросил Фадан.

— А я сам таким был, — пожал плечами Первый. — Чем сильнее птица хочет научиться летать, тем выше она потом сумеет взлететь. Ты — хочешь. Знаешь, я думаю, у тебя большое будущее.

— Если всё кончится благополучно, — добавил Фадан.

— А вот чтобы оно кончилось благополучно, давайте готовиться, — Десятая решительно встала, остальные поднялись следом. — Вы же пойдете туда не просто так.

— Кстати, забыл спросить, — Бакли, до того тактично помалкивающий, рискнул вмешаться и слегка сбить пафос разговора. — Про будущее — это хорошо, конечно, но я хотел бы знать про вирус. Он до сих пор действует?

— Н-да… — протянула Даша, закрывая блокнот. — Уж убил, так убил. Не в настроении папа, судя по всему.

— Это ты еще приуменьшила, — Берта нахмурилась. — Если папа начинает, пусть и на бумаге, убивать богов, то…

— То хорошего ждать не приходится? — подсказала очевидное Даша.

— В некотором смысле да, — кивнула Берта. — Зай, а вот как ты считаешь, мы с отцами — молодые или старые?

Берта только-только прошла геронто, и выглядела сейчас лет на двадцать пять, совсем немногим старше дочери. По ее собственным словам возраст «за тридцать» ей поднадоел, да и в экспедициях после геронто работать будет куда как проще.

— Не знаю, — Даша задумалась. — Для незнакомых вы, как мне кажется, молодые. Для тех, кто вас знает — конечно, нет.

— Почему — конечно? — видимо, слова дочери задели Берту, но в тот момент Берта не понял, чем именно.

— Потому что вы — ворчливые зануды, — Даша решила, что пора обратить этот разговор в шутку, но в ту же секунду поняла, что не сумеет. — Потому что это не скроешь, да вы и не пытаетесь. Мам, у вас половина разговоров начинается со слов «а помнишь?». Постоянно это «помнишь, помнишь, помнишь». Понимаешь? Ты только не подумай, что я упрекаю тебя или отцов, нет! Ты задала вопрос, а я попыталась на него ответить. Прости, я не хотела расстроить тебя.

— Всё нормально, зайчик, — Берта прикрыла глаза. — Нет, правда. Всё нормально. И ты совершенно права. Знаешь, через какое-то время у тебя тоже это появится… это чертово «помнишь». Так вот, гони его от себя прочь поганой метлой. Даш, я серьезно. Для меня это «помнишь» давно стало маркером.

— Каким маркером? — не поняла Даша. — О чем ты?

— О том, что одна жизнь заканчивается, и начинается другая. Этой моей жизнью стала ты. И Вера. И это была самая моя лучшая жизнь, правда. Лучше — уже точно не будет…

Берта прикусила губу. Сильно, до крови. Но продолжила:

— И эта жизнь сейчас уходит от меня. И, знаешь, я совсем не уверена, что хочу в следующую.

— Мам, не плач, — кажется, Даша испугалась. — Не плач, пожалуйста!

— Как я могу не плакать, когда всё рассыпается на части, — Берта закрыла лицо ладонями. — Скажи мне, Даша, как? То, чего я так не хотела когда-то, оказалось в результате высшим счастьем, которое только для меня возможно, и сейчас это счастье… как вода сквозь решето…

— Мам, я тебя прошу…

— Всё нормально, — Берта отняла руки от лица, несколько раз глубоко вздохнула. — Всё в порядке, правда. Просто у твоих чертовых отцов шило в задницах, понимаешь? Сколько раз это было, бог ты мой, сколько раз!.. Это проклятое шило… эти бесконечные задания, с которых возвращались два полутрупа, но… у этих полутрупов были живые и горящие глаза! О, тогда они совсем даже не казались старыми, поверь. И знаешь, что самое страшное, дочь?

Даша осторожно кивнула. Она и сама уже была не рада, что затеяла этот разговор.

— То, что я тогда тоже себя ощущала живой. По-настоящему живой. И свободной, как птица в небе. И это при том, что жили мы под таким гнетом, под таким контролем, что ты себе этого и представить не можешь. Ладно. Закроем тему, пожалуй. А то я опять скажу сейчас «помнишь», и…

— Мне — не скажешь, — покачала головой Даша. — Видимо, пока что рановато.

— Ничего подобного, — парировала Берта. — Помнишь, ты ходила с папой есть мороженое?

— «Помнишь», — передразнила Даша.

— Ты помнишь, что я люблю орешки, которые там продаются?

— «Помнишь».

— Так почему же ты, если такая памятливая, не привезла бедной и несчастной родной матери крошечный кулечек орешков? — Берта встала, уперла руки в бока, и нахмурилась. — Вот что. Черт с ними, со сборами. Теперь моя очередь идти с тобой в кафе.