— То есть как… то есть как… особу? — ответил он, заикаясь от волнения. — Ведь ты, ведь ты… ее не знаешь!

— Я ее вижу. Этого достаточно!

— Ты несправедлива, мама, это простая, тихая, скромная и вполне передовая девушка.

— Стало быть, передовая, да, да, слишком передовая, по-моему, — с насмешкой сказала мать. — На ней почти ничего не надето.

— Как ничего не надето? — переспросил он смущенно, беспомощно. — Не понимаю тебя, мама.

В эту минуту дверь отворилась и вошла гостья. С вымученной улыбкой, еле сдерживая слезы, она обратилась к Паулине:

— Дорогая фрау Хардекопф. Поговорим как женщина с женщиной — я уверена, мы поймем друг друга.

Такой наглости Паулина Хардекопф еще не видела. Эта особа ведет себя так, будто она уже член их семьи. Паулина с удовольствием вышвырнула бы ее вон, но она овладела собой, стиснула зубы и с гневной решимостью взглянула на девушку, а та продолжала елейным голосом:

— Людвиг так много рассказывал мне о вас, фрау Хардекопф, и вы как передовая женщина поймете, что мы, молодежь, порываем с некоторыми предрассудками старшего поколения. Не сомневаюсь, что и вы против того, чтобы мужчины разрушали свое здоровье алкоголем и табаком, не правда ли? Конечно, это так: ведь вы женщина передовых взглядов. И по этой же причине я не допускаю мысли, что вы одобряете вредную для здоровья шнуровку. Мы, молодежь, не носим корсетов и не втискиваем ноги в узкую обувь; мы живем так, как велит природа; мы живем здоровой жизнью. Когда мы с Людвигом совьем собственное гнездышко, у нас будет вегетарианский стол. Это мы уже решили. Не правда ли, Луди?

— Да, — подтвердил он, — это гораздо здоровее.

Фрау Хардекопф хотелось громко расхохотаться им в лицо, но она сдержала себя: ведь это в конце концов серьезное дело, касающееся счастья ее сына. Она промолчала, обдумывая, что ответить этой ужасной особе. Ораторствует, словно она из Армии Спасения! А гостья все говорила:

— Вы же передовой человек — так по крайней мере уверял меня ваш сын.

— Что вы мне все твердите «передовой человек», «передовой человек»? Вы социал-демократка? — Фрау Хардекопф с самого прихода гостьи недоумевала, где ее мальчик откопал такую «красавицу».

— Нет, фрау Хардекопф, я не социал-демократка.

— А! Так я и думала.

— Разве нельзя быть передовым человеком и не состоять в социал-демократической партии?

— По-моему, нельзя, — отрезала фрау Хардекопф. — Где же вы передовая-то? Внутри или снаружи?

— Не понимаю… — и Гермина бросила на Людвига умоляющий взгляд, ища у него поддержки.

— Мама, — воскликнул он с тоской и страхом, — мы любим друг друга!

— Делайте что хотите, — прикрикнула мать, — но не здесь, не в моем доме. Ясно?

— Идем, Луди, — сказала а, И, видя, что он не трогается с места, продолжала: — Помоги мне по крайней мере одеться.

Когда он в кухне набросил на нее пелерину, она спросила, устремив на него затуманенный слезами взор:

— Ты меня выпроваживаешь?

— Я, конечно, пойду с тобой, — ответил он.

Они ушли не попрощавшись. Фрау Хардекопф упала на стул, сложила руки на коленях и долго качала головой.

Однако несколько часов спустя, когда ее муж вернулся с праздничной прогулки, она уже хозяйничала в кухне у плиты, звеня и громыхая кастрюлями.

— Людвиг был здесь и представил мне свою невесту, — сказала она не оборачиваясь.

— Вот так так! — ответил старик Хардекопф. — И какова она собой?

— Неописуема!

— Как это, неописуема? Хороша или дурна?

— Явилась сюда в одной рубашке, — желчно вырвалось у Паулины.

— В одной рубашке? — Старик расхохотался. — Ты сегодня расположена шутить.

Она повернулась и как вихрь подлетела к нему.

— Говорю тебе, эта бесстыжая стояла передо мной здесь, на этом месте, в ночной рубахе. Да! Да! В длинной ночной рубахе! Немножко вышивки вот здесь, а на животе серебряная брошь. Но в ночной рубашке, уверяю тебя. А толстая! Ходячий куль с мукой.

— Да, смешное зрелище, наверно.

— Еще бы не смешное! Я чуть не расхохоталась. Но дело ведь серьезное. Они любят друг друга. Представь себе, Людвиг и эта особа. Она называет его Луди. А вдруг у них дело зашло далеко? Подумать страшно. Я до сих пор никак не приду в себя. И как только мужчина может позариться на такую корову! И надо же, чтоб это был наш Людвиг. Боже ты мой, этакий битюг. Ты бы послушал ее, Иоганн. «Мы любим друг друга, фрау Хардекопф!» — и: «Мы передовые люди, фрау Хардекопф», «Когда мы совьем свое гнездышко, у нас будет вегетарианский стол, не так ли, Луди?» — и пошла, и поехала. Ты бы только посмотрел и послушал!

Старик Хардекопф сел, он хохотал так, что по щекам текли слезы, застревая в бороде.

— Смейся, смейся! — воскликнула Паулина. — Хотела бы и я смеяться! Но тут плакать надо! Плакать, говорю я тебе.

— И ты ее… ты ее выставила? — спросил он, вытирая слезы.

— Нет, она, слава богу, сама ушла. Очень скоро. — И фрау Хардекопф прибавила: — Надеюсь, эта особа не переступит больше порога нашего дома.

— Очень жаль! — воскликнул старик. — Очень жаль!

Глава четвертая