Музыканты, пользуясь тем, что за ними никто не следит, затянули Моцартовское «Лакримозо», неожиданно перешедшее в Оффенбаховский кан-кан.

Капитан, вдруг почяв боль в кобчике, инстинктивно откатился к лестнице — и остался цел. Подняв глаза, он увидел одинокого Боцмана. Тот подпрыгивал, размахивая руками и тем орудием, при помощи которого разлучил жениха и невесту. Потом вдруг замер, завизжал:

— Кэп, сзади!..

Но было поздно — на голову Капитана обрушился отобранный кем-то у музыкантов барабан.

Первое, что увидел Капитан, открыв глаза, была панорама вечерней Москвы. Неровно громоздились угловатые тела домов, ползли световые жучки автомобилей. Все это медленно уплывало в сторону…

«Я лечу в рай,» — решил Капитан. Потом понял, что это не так: в рай не летают, сидя на стуле. А он сидел. Перед ним на расшитой салфетке стояла нетронутая бутылка ямайского рома. Рядом Боцман, размахивая руками, что-то втолковывал давешней нимфе.

— Я не на небе, — проговорил Капитан вслух.

— Как же не на небе, сударь? Очень даже на небе, — ответил мелкий усатый мужичок с другого конца стола. А грузный чернобородый толстяк пояснил:

— На седьмом.

— На чьем? — Не понял Капитан.

— «Седьмое небо», ресторан так называется, — ответила за всех нимфа.

Двоих мужиков, усатого и бородатого, Капитан уже где-то видел, но не мог припомнить, где — то ли на каком-то празднике, то ли на разборке.

— Ты кто? — Спросил Капитан в лоб, обращаясь сразу к двоим незнакомцам.

— Да мы же, вроде, представлены, — ответил маленький, — вот это, — он ткнул под ребра бородатого толстяка, — философ-мокрокосмист Эммануил Кант…

— Кац, — поправил толстяк, — а это, — он в ответ ткнул пальцем под ребра маленького, — писатель-дебилетрист Ефрем Хануман…

— Ефим Хуман, если правильно. Господа, мы тут немного выпили и куролесим.

Капитан с Боцманом переглянулись. Боцман ухмыльнулся, а Капитан налил себе рому:

— Мы, вот, с Боцманом уже выпили. И покуролесили. Но хотим еще. Верно, Бот?

— Верно, Кэп, — откликнулся Боцман и продолжил прерванную беседу. — Так я, Моня, и не понимаю этого. Получается, что какой-нибудь фраер может оказаться умнее дракона…

— Ну да, да, — Кац пил пиво из высокой глиняной кружки. На покатом боку кружки был изображен приветливый пряничный домик, словно гирляндой, увитый готической надписью: «Bumsen, bumsen, Genosse Mommsen!» — Да, — повторил Кац, стирая тыльной стороной ладони пену с бороды, — почему бы дракону не родиться дебилом?

— Но если ты сам сказал, что мерность называется постигательной… — Прощебетала нимфа, закуривая сигарету в длинном серебряном мундштуке, — значит, у кого выше мерность, тот больше постиг, не так ли?

Москва за стеклянной стеной совершила круг и начала новый. Дома стали темнее, автомобили-жуки — настырнее, а небо покрылось фиолетовой рябью.

— Так, деточка, — согласился Кац, — только ведь постичь — это все равно, что овладеть. А овладеть мало. Надо еще правильно распорядиться.

Хуман сосал мартини из стаканчика и, усмехаясь, кивал. Потом вытащил из кармана пиджака длинную сигару и закурил. Боцман сразу определил по запаху: «Дублон», гельвенский филиал. Более вонючих сигар нет нигде по обе стороны Бильреста!

— Вот ваши друзья подтвердят, сударыня, — сказал Хуман, пуская ядовитое колечко прямо в фарфоровое личико нимфы, — мерность сродни криминальному авторитету. Бывает, что вор не только в законе, а еще и в глубоком маразме — и все равно, закон, как говорится, на его стороне…

— Я — в законе, — пробормотал Капитан, — но я не в маразме, — и рыгнул.

— Насколько мне известно, — возразил Хуман, — вы не в законе, но при этом вы — дипломированный рыцарь, а значит, можете поспорить крутизной со многими авторитетными людьми…

— Я проще пример приведу, — Кац допил свое пиво и снова наполнил кружку из стоявшей рядом на полу канистры, — вот представим, деточка, что твой друг — людоед. Или они оба. И вот они тобой овладели, украли, например, у родителей, или откуда еще. Украли и съели. Акт овладения налицо — равно как и акт неправильного использования. Вот я бы на их месте…