В этой невольной сатире «Егерь» походил чем-то на грузный памятник Александру III, установленный в Петербурге, перед Московским вокзалом, к трехсотлетию дома Романовых. Помню, как школьниками, еще до революции, мы повторяли сложенную об этом памятнике считалку: «Стоит комод, на комоде — бегемот, на бегемоте — обормот, на обормоте — шапка».

— Этот «освободитель» выглядит до отвращения правдиво! — засмеялся Аско.

Мы прошли от памятника в город, ветер с моря теперь дул нам в спину. У деревянного углового дома дворник с метлой в руках бежал к ребятишкам, которые возились у сугроба. Они разлетелись по сторонам при его приближении, как шустрые воробышки. Он с отчаянием махнул рукой и, поздоровавшись с моими спутниками, из которых один был секретарем местного отделения общества «Финляндия — СССР», сказал:

— Беда с мальчишками! Стоит только убрать снег, как они снова все разворошат… И так тысячу раз в день.

— Это советский писатель, — познакомили нас.

— Не думаю, чтобы он нашел что-нибудь интересное для себя в нашем городе, — угрюмо проворчал парень, а затем что-то тихо, доверительно сказал земляку.

Когда мы немного отошли от дома, около которого дворник снова начал сгребать в сугробы разворошенный детворой снег, наш спутник улыбнулся.

— Знаете, что он шепнул мне? «Надеюсь, что ты не показал нашему гостю памятник этому предателю!» Это про «Егеря»-то!.. Если хочешь знать, это и есть не каменный, а живой голос трудящихся финнов…

После того как в конце 1944 года революционное рабочее, движение вышло из подполья, в Суоми уже появились и другие памятники гражданской войне восемнадцатого года. Это надгробные памятники на братских могилах расстрелянных шюцкоровцами и егерями красногвардейцев. Воздвигнутые на средства, собранные по подписке рабочими, они скромны, трогательны. Фигуры, изображенные на них, символичны и напоминают скульптуры, которые у нас воздвигались в первый год революции — в восемнадцатом году.

И когда разговор зашел об этих скромных надгробиях, кто-то сказал:

— Надо бы объявить нам подписку на памятник Майю Лассила. И заказать его большому скульптору. Это был бы памятник одновременно и писателю и тому, что действительно произошло в восемнадцатом году.

Майю Лассила — замечательный финский писатель. Русский читатель знает его и полюбил по книгам «За спичками» и «Воскресший из мертвых». Но талант его более многообразен, и он отдал его целиком на службу рабочей революции. До последней минуты Лассила находился на своем посту в редакции газеты «Тюемиес».

И когда в мае восемнадцатого года с помощью войск Вильгельма II революция была разгромлена, вместе с тысячами других сынов и дочерей финского народа Лассила был схвачен и приговорен к смерти.

— Пятнадцать пленных были приведены на пароход для отправки в Свеаборг, на казнь, — рассказывал мне в свое время человек, служивший матросом на этом пароходе. — Четырнадцать из них были связаны попарно наручниками. Пятнадцатый, писатель Майю Лассила, одетый в тяжелую шубу, стоял отдельно на палубе, под особым конвоем. Когда пароход прошел уже больше половины пути от острова Сандхамна к месту казни, Лассила вдруг бросился через борт в море. Шуба, надувшись пузырем, помешала ему уйти под воду. Конвоиры расстреляли его на воде и затем тело втащили на палубу.

«К памятнику Майю Лассила и мы принесли бы свои цветы», — думалось мне.

Сколько страниц написал он, ратуя за дружбу рабочей Суоми с русскими трудящимися! Он прекрасно видел ту Россию, которая была союзником финнов в борьбе против царских сатрапов, Россию Герцена и Огарева. Еще в то время, когда внутри Финляндии никто и не помышлял о независимости, когда Рунеберг и Снельман спорили о том, в составе Швеции или России Финляндию ожидает лучшее будущее, Огарев писал: «Мы с финнами должны, естественно, идти рука об руку. Для нас самостоятельность Финляндии становится такой же дорогой внутренней мыслью и целью, как для финнов идейное преобразование России». И, словно предвидя стряпню создателей легенды об «Освободительной войне», Огарев писал, что если в России произойдет настоящая революция, то «Финляндия может объявить себя самостоятельной, безо всякой помехи и даже без всякой войны».

И такая революция в Октябре семнадцатого года совершилась.

Майю Лассила знал Россию Ленина, который в то время, когда многие из создателей легенды об «Освободительной войне» подписывали верноподданнические адреса Николаю II, в подполье боролся за независимость Суоми, а встав во главе правительства революции, словно осуществляя провидение революционных демократов, подписал акт о признании независимости.

«Я очень хорошо помню сцену, когда мне пришлось в Смольном давать грамоту Свинхувуду, — что значит в переводе на русский язык «свиноголовый», — представителю финляндской буржуазии, который сыграл роль палача… — говорил Ленин на VIII съезде партии, в марте 1919 года.

Об этом же эпизоде Ленин говорил и на I Всероссийском съезде трудовых казаков, через год, когда Свинхувуд должен был уступить место главы государства Стольбергу:

Но вот именно то, чего не следовало бы забывать и Свинхувуду, по замыслу сочинителей легенды должен был навсегда забыть финский народ. Их замыслу служили и эти многочисленные монументы в честь «Освободительной войны» и церемонии с открытием памятника «Егерю». И многим казалось, что своей цели они достигли.