Шрифт:
— Тут уж феодалу было бы чем поживиться при такой производительности, — вспоминает кто-то объяснения случайного спутника по автобусу, почему в Финляндии не было крепостных.
— Ну, капиталист «изящнее», чем помещик, облегчит карман крестьянина. Правда, работают батраки здесь, конечно, как проклятые. Им, наверное, и гривенника с литра не перепадает…
Но этих слов уже никто не переводит хозяину, тем более что на вопрос о том, как оплачивается труд батраков, он поругивает профсоюзы и дает уклончивый ответ… А на вопрос о том, нельзя ли поговорить с батраками, отвечает довольно решительно, что если бы они отвлекались на разговоры с посетителями, то выработка была бы у них меньше, чем та, которую мы подсчитали очень тщательно. Однако, если мы останемся до конца рабочего дня — пожалуйста, он не имеет ничего против беседы.
Впрочем, это он может обещать нам вполне спокойно, так как слышит, что гид торопит. В городе нас ждут.
Прощаемся с молодым фермером, который говорит, что мы первые русские, с которыми ему довелось встретиться в жизни.
В тот день я особенно жалел, что нет рядом писателя Пентти Хаанпяя, на встречу с которым я так надеялся. Он-то по-настоящему знал сельское хозяйство Финляндии и многое мог бы порассказать. В 1955 году, возвращаясь из Народного Китая на родину через Москву, он приглашал побывать у него в деревне Пийппола. Но, приехав сюда, я узнал, что всего несколько дней назад Хаанпяя утонул в озере.
Пентти Хаанпяя, которого критики назвали «славным сплавщиком», немало писал о земледельцах, в упорных трудах возделывающих свои каменистые участки, входящих в долги, разоряющихся, но даже в самой тяжкой беде любящих шутку. Его отец был крестьянин. Да он и сам работал в хозяйстве отца, а затем, окончив народную школу, занимался земледелием. И писал он о лесорубах и о сплавщиках потому, что был и лесорубом и сплавщиком.
«Великолепное зрелище, — писал Хаанпяя о своем герое Эса Хернейнене, — этот полуобнаженный человек на болоте, под солнцем. Напряженные движения мускулов, верные и хорошо рассчитанные взмахи лопаты, легко выбрасывающие черные, пропитанные влагой пласты земли. Было наслаждением ходить за тянущими бороны лошадьми, видеть, как прямо и красиво ложится первая борозда, как постепенно сглаживаются неровности почвы. Было радостно на душе, когда над болотом воздвигался первый сарай, из трубы поднимался первый дымок, когда первый пар в новой бане ласкал кожу, когда первый родившийся здесь теленок бессмысленно тыкался на дворе то туда, то сюда. Потом поднялась первая молодая картошка, впервые повеяло ароматом из риги, и на стол в один из субботних вечеров был поставлен первый пресный ячменный хлеб».
Любовь к простому труженику, близость к горестям народным, поэзия земледельческого труда стали традицией классической финской литературы.
Но Пентти Хаанпяя не подражатель, он — продолжатель.
В его повести «Хозяева и тени хозяев» во всех подробностях показано, как разорялось финское крестьянство и в годы мирового экономического кризиса тридцатых годов.
Да, разговоры о независимости, самостоятельности крепкого крестьянского хозяйства — это миф. Даже «крепкие» крестьяне, хозяйствующие с помощью батраков на хуторах и сами мнящие себя хозяевами, — лишь подставные лица, тени настоящих хозяев. Настоящими же хозяевами, подлинными владельцами земли и труда земледельцев являются банки и крупные акционерные общества.
И вполне закономерно идиллическая картина труда героя его повести Эса Хернейнена заключается знаменательной фразой: «К сожалению, услужливая рука банков лежала на плече у Эса Хернейнена».
Об этой услужливой руке банков говорят и выкладки экономистов. К примеру, ассоциация по экспорту молочной продукции, масла и сыра — «Валио» — не так давно еще, диктуя цены, контролировала 90 процентов сбыта масла и 70 процентов сбыта сыра.
Крестьянин здесь почти всегда должник сельского банка. В хозяйстве, имеющем меньше десяти гектаров, на каждом гектаре лежит долг — 22 тысячи марок. В хозяйстве, площадь которого превышает десять гектаров, долг на каждом гектаре — 14 тысяч марок.
И лишь крупные хозяйства могут не только сводить концы с концами, но и приносить прибыль.
Но цифры цифрами, а нужно и лично побывать у крестьянина, который сам не батрачит и обходится без батрака.
Это мне удалось сделать зимою пятьдесят восьмого года.
По дороге из Турку в Пори, совершив небольшой крюк, мы заехали на хутор к середняку Аймо Лайхо, владельцу десяти гектаров обрабатываемой земли.
Рядом с уютным домом хороший коровник, но он пуст.
— Там место было только для шести коров, — сказал мне хозяин, — а это количество не окупает вложенного труда. Хозяйство по-настоящему оправдывает себя лишь при десяти коровах, а доходным становится при пятнадцати.
Ну, а у Ильмы, жены Аймо, маленькие дети — семимесячный сын и другой, постарше. С работой по дому и с десятью коровами не справиться.
Пришлось бы нанимать работника. А тогда и вовсе прогорели.
И вот Лайхо, как и многие здесь, занялся птицеводством. У него 400 кур. Основной доход хозяйства — от продажи яиц. Но доход этот стал возможен только потому, что корм для птицы не покупной, а он получает его со своей земли, которую сам же и обрабатывает.
В прошлом году он продал 5200 килограммов яиц (яйца здесь идут не на десятки, а на вес).
— Выходит, по полтонны яиц с гектара?
— Да. Килограмм яиц мы продаем за двести десять марок… Всех налогов платим двадцать тысяч шестьсот марок в год… Вот и считайте, сколько получается, — отвечал на мои расспросы хозяин.
И пока хозяйка готовила традиционный кофе, Аймо Лайхо повел меня осматривать двухэтажную птицеферму, стоявшую под защитой скалы, позади дома. С гордостью показывая свое хозяйство — лошадь, конюшню, амбар и даже пустой коровник, он в то же время деловито расспрашивал про положение дел в колхозах, чем отличаются они от совхозов, как исчисляется трудодень.