Наши клинки сошлись под топот, крик, свист и аплодисменты. Мой сценический противник был весьма неплох, но это для меня. А ведь я так и не нашел себе никакого учителя. Мы кружили в танце значительное время, в этот же момент Виктория заламывала руки и закатывала глаза, а Веселые слуги, принимали ставки. Климинни хорош, деньги можно собрать со всего, что вызывает эмоции.

Капитан сделал выпад, я отскочил назад. Мой соперник глазами показал, что ударить его следует в грудь. Я изящно крутанул рапирой и нанес укол. По белой сорочке Капитана начало расползаться кровавое пятно. Публика умолкла.

— Это тебе за Сюзанну! — я отсалютовал своим оружием в сторону толпы.

— Да!!! — народ взорвался радостными воплями. У меня по спине пошли приятные мурашки.

— Злодей повержен, а влюбленных ждет шикарная свадьба! — второй слуга, с более приятным голосом, уже спустился со сцены к людям со шляпой, в которую снова посыпались медяки.

Маэстро Климинни был очень хорош. Человек кое-что знает о деньгах и людях.

Я взял Викторию за руку, и мы под радостные вопли поклонились и ушли.

— Это было гениально! Elegante! Бесподобно! — кружился вокруг нас маэстро. — Вы посмотрите, как вас любит публика! У нас запланировано здесь еще две постановки, не откажетесь и в них принять участие? Вы нас очень обяжите. А благодарность будет звенеть.

— Маэстро! Маэстро! — к нам троим бежал его худосочный помощник. — Вы просто не поверите сколько монет мы собрали! Я чуть чувств не лишился!

— Десять талеров. — выгнула бровь Виктория. В финансовых вопросах она была намного прижимистей меня. Дочь купца — это не простые слова.

— Для меня было бы грехом отказать, синьора. Особенно лучшим Влюбленным на свете.

Когда толстый и худой скрылись, а мы переоделись и вышли на улицу, девушка приникла ко мне и шепотом сказала.

— Я хочу, чтобы наша с тобой пьеса никогда не заканчивалась. Никогда.

Хунд легонько встрепенулся под седлом — коню передалась моя нервозность и напряжение... Наверное я, уже успевший побывать в битве под Калязином, поучаствовать в дорожных стычках и разгроме воровского лагеря, «раз на раз» истребить литовскую хоругвь силами поредевшего эскадрона… Наверное я должен был спокойно принять то, что напротив нас, на Каринском поле у Александровской слободы, вновь разворачивается войско Сапеги. Вся эта многотысячная масса конницы и пехоты, включая роты крылатых гусар…

Но вот «спокойно» почему-то совсем не получается!

Очевидно, несколько недель, прошедших со дня моего последнего боя, невольно расслабили меня, позволив в относительной тишине практически «мирных» маневров и регулярных тренировок подзабыть вкус настоящей опасности — и ощущение близкой смерти. А тут еще, как назло, сны о чужой жизни — и чужой, но кажущейся уже столь желанной женщине…

Долой сны. Долой чужые воспоминания, отвлекающие от грядущего сражения!

— Проверить пистоли! Лучникам напомню — стрелять издали, хоть со ста шагов, целя по лошадям! Пистоли разряжаем в упор, с пятнадцати, самое большое двадцати шагов. И то — первый по скакунам, а уже второй в лицо гусарам!

Н-да… Крылатые польские гусары… Сколько же их здесь, на этом поле? Много сотен — скорее даже, не менее двух тысяч. А сколько денег вложено в формирование их рот?! Ведь броня одного всадника сколько стоит! Не говоря уже о попонах из шкур леопардов, пистолей с колесцовыми замками — и огромных, мощных скакунах… Да один единственный польский «лыцарь» несет на себе целое состояние!

Хренова элита…

А ведь напротив нас построилось сразу несколько гусарских хоругвей. Казалось бы, учитывая дороговизну их снаряжения, подобные роты тяжелой кавалерии должны были составлять лишь королевскую гвардию — но нет же! Большинство присутствующих здесь хоругвей сформированы на деньги магнатов — и они же предприняли участие в бунте-рокоше против короля. Хотя последний, кстати, лично подписывает разрешение на их формирование…

А что мои «рейтары», защищенные в большинстве своем лишь бахтерцами и мисюрками (что по бронированию ставит их в один ряд с литовской панцирной кавалерией, то есть на класс ниже), могут противопоставить таранному удару ляхов, вооруженных самыми длинными из всех возможных пик? Пару, в лучшем случае тройку пистолей — да вострую саблю… Ну, и еще иногда кавалерийский карабин, имеющийся лишь у четверти моих всадников.

Вот только пистоли, между прочим, есть и у поляков — правда, те не очень часто используют их в бою, но используют же! Короче, дело швах — если не сумеем дружными залпами «остудить» пыл панов и затормозить их напор, то нас просто раздавят… С легкой тоской я оглянулся назад, в сторону спасительных полевых укреплений лагеря Скопина-Шуйского. Эх, а ведь где-то сейчас там стоит Тимофей со своими стрельцами, не зная горя…

…— Ну что, «орелики»! Где наша не пропадала! Вот кто говорил, что зря мы окапываемся и укрепления возводим, кто завидовал детям боярским да наемникам, брезговавшим лезть в грязь, а?! Хочешь выжить на войне — копай!

Я победно оглянулся на стрельцов, сегодня довольно ухмыляющихся в ответ. Словно и не было злой брани по поводу раскисшей земли, что мы копали дни напролет…

Выдвинутый чуть вперед основных позиций «ромб» из дерева и земли, имеющий множество узких бойниц для ведения огня на все четыре стороны, построен по типу «блокгаузов» Морица Оранского. Еще один шаг Михаила Васильевича в освоении тактики одного из лучших полководцев семнадцатого столетия! По сути своей, этот ведь тот же бастион — только не крепостной, а используемый при возведении полевой фортификации.