Всё. Руки были развязаны. «Врагу не сдается наш гордый «Варят»…» — пело где-то внутри. — А вода, наверно, холодная…»

Вдруг фонарь осветил наши решительные физиономии, и один из наших противников вскрикнул:

— Стой, братва! Это же пограничники! Честно! Я их вчера видел на Ленинской. Верно, ребята?

— Верно, а что? — ответили мы с достоинством.

Их боевой полукруг сломался, нас окружили и стали извиняться.

— Ошибочка, — сказал испещренный наколками. — Мы думали, вы просто мелкие пижоны. Извините, но мы не любим мелких пижонов, ребята…

На следующее утро уезжал Олег Петров, Без речей, без суеты, без апломба, он собрал свои чемоданы и отбывал водой на Чукотку.

Когда мы прибежали на четвертый причал, трапы были уже убраны, Олег стоял на верхней палубе океанского лайнера «Советский Союз», и рядом с ним была Юля, его жена. В руках у нас были букетики цветов, купленные впопыхах, но передать их уже не было возможности, и мы размахивали ими, демонстрируя таким образом свои дружеские чувства. А Олег улыбался, махал нам со своей верхотуры и что-то кричал, но провожающих было много, и с причала тоже кричали, и ничего нельзя было разобрать. Юля нам тоже улыбалась и махала рукой, и мы ничего теперь не имели против ее существования, более того, мы даже любили ее за то, что в такую минуту была она рядом с нашим товарищем и готовилась разделить с ним и радости и горести — словом, все то, что ждало их на далекой чукотской заставе.

Между тем два крохотных буксира швартовались к носу лайнера. Потом призывно взревел гудок. Буксиры тонко ответили, густо задымили и, яростно отплевываясь, стали медленно разворачивать двухсотметровую махину. И долго еще, пока не исчезли из глаз очертания парохода, мы оставались на причале, сжимая в руках увядшие, никому теперь не нужные цветы.

Наш «Балхаш» уходил на следующий день. Был вечер, тот же причал, чудесная летняя погода. Швартуясь, деловито посапывали буксиры. Внизу на причале столпились провожающие. Кому-то махали девушки. Заодно махали и нам. Мы тоже им отвечали, и тоже между делом, — мы терпеливо искали в толпе розовую Димкину лысину или хотя бы зеленую фуражку.

— А ведь обещал, — сокрушался Тарантович. — Лично мне говорил: забегу в штаб, одна нога здесь, другая — там…

Убрали трапы. Оставили один. Дежурный. Сейчас уберут и его.

«Не пришел. Эх, Димка, Димка!..»

— Смотрите! Смотрите! — крикнул вдруг Стас.

Неужели успел? Нет, не похож. Этот — с чемоданами. Опоздавший. Тоже офицер, пограничник, обвешан сумками, плащ-накидками. Не хватает только противогаза.

Подняли трап.

— Это его чемодан, — сказал убежденно Валька. — Видел, Стас?

— Какой чемодан? Чей?

— Да ну тебя! — кипятился Валька. — Ну, кто видел? Никто? Неужели не заметили? Тоже мне пограничники! Клянусь, это е г о чемодан!

Через минуту Димка уже рядом с нами. Он тяжело дышит, усердно трет платком свою потную лысину, а мы молчим, и слова из нас не вытянешь.

— Дима, неужели?.. — произносит наконец Стас.

— Странный вопрос! Куда же я теперь без вас?..

А берег между тем отодвигается и блекнет, будто заплывает чем-то голубым, и дома уже не белые, а синие и даже какие-то фиолетовые. Только телевышка все время в фокусе и далеко высвечивает красным. Бухта изгибается, мы минуем Русский остров и Босфором Восточным выходим в залив Петра Великого. Издали огоньком маяка машет нам вслед Эгершельд. Вскоре ночь глушит и этот последний привет Большой земли. Впереди — трое суток пути по океану и незнакомая, загадочная земля бородатых айнов.

Тринадцать — число все же несчастливое. Готов это утверждать категорически, потому что рейс наш начался именно тринадцатого, и именно в понедельник.

Говорят, моряки — народ суеверный. Не берусь утверждать, но еще во Владивостоке, во время погрузки, мимоходом пришлось услышать, как один матрос сказал другому: «Тринадцатое! — пути не будет…» Что бы там ни было, но он оказался прав.

По дороге на Сахалин мы должны были зайти в Находку и взять там какой-то груз. С вечера немного покачивало. Дул юго-восточный ветер. Мы сходили в ресторан, поужинали. Матросов (жмот) заказал нам самый дешевый ужин — салат из морской капусты, мясо мидии и минеральную воду — и заставил нас краснеть перед метром, но еще больше перед Верочкой, молоденькой официанткой, которая нас обслуживала. Потом Валька побренчал на гитаре, а Димка, обследовав пароход, принес новость: с завтрашнего вечера в кают-компании — танцы. И мы расползлись по нарам. Из своего небольшого морского опыта мы уже твердо успели уяснить, что качку лучше всего переносить в положении горизонтальном.

Где-то среди ночи я неожиданно был выброшен из своего ложа сильным и хлестким ударом. Тут же мне на голову с верхних нар свалился Матросов. Стас, как позже выяснилось, таранил лбом переборку, а Димка и Витенька Тарантович ничего не слышали. Тем не менее уже в следующее мгновение все мы были на ногах. В наступившей тишине нам явственно слышалось журчание воды через пробоину. В иллюминаторе было мутно. Мы с тревогой, переглянулись: не тонем ли? Наконец зарычало переговорное устройство, и чей-то голос лениво пробасил: «Товарищи, спокойно! Наш пароход прибыл в порт-пункт Находку. Высадки на берег не будет».

— Довольно мрачный юмор, — заметил Димка.

Спать больше не хотелось. Я накинул на плечи шинель и поднялся на палубу. Порт, подернутый плотной дымкой тумана, угадывался лишь расплывчатой россыпью огней. Было свежо. Ветер переменился и дул порывами. Внизу у причала кто-то невидимый бегал, суетился, перебранивался с матросами нашего парохода, потом тонко просипел маневровый на подъездных путях, запыхтели паровые лебедки. Лишь когда совсем рассвело и восходящее солнце рассеяло ночной туман, мы увидели развороченный пирс и сдвинутые в сторону подъездные пути — результат нашей ночной швартовки.