Ну вот, мало-помалу дошло дело и до десятой главы. Чувствую себя бегуном на длинную дистанцию, почти что марафонцем. Ресурсы мои, должен сознаться, заметно поиссякли, и того воодушевления, с которым я дописывал первую главу, я уже не чувствую. Все на свете постепенно надоедает, и увлекательное вначале занятие, которое само по себе приносило радость, превращается в конце концов в труд, выполняемый не столько по влечению, сколько по чувству долга — нельзя же бросить дело на середине пути, ведь столько уже сделано, и, чтобы ранее потраченные усилия не оказались напрасными, надо довести его до конца. Радость вызывает уже не писание само по себе: о как буковки-то одна за одной выскакивают — могу значит! давай дальше, а лишь его результат: вот и еще главу смастерил; преодолел, можно сказать, себя в неравной борьбе; титан! есть за что себя уважать. С каждой главой торможение усиливается, и всё сложнее принуждать себя к продолжению этого оказавшегося слишком долгим процесса, однако я надеюсь на аналогию со стайером: должно же когда-нибудь придти это самое «второе дыхание». Авось и дотяну на нем до финиша. Тем более, что глава эта — не только десятая по счету, — юбилейная, так сказать, — но и та самая, в которой я выступаю не только в качестве рассказчика, но и появляюсь на сцене как персонаж — непосредственный участник происходивших событий.

Отсюда и соответствующее заглавие, взятое мною бог весть откуда. Я довольно отчетливо представляю, что речь идет о такой «величальной песне», которой цыганский хор встречает своего благодетеля: «К нам приехал, к нам приехал Никита Сергеевич дорогой» (или Леонид Ильич, не менее дорогой)… При этом, конечно, никто не сомневается, что бурная цыганская радость при виде гостя дорогого вызвана надеждой на щедрые дары, которыми приехавший гость обязан осыпать встречающих, — этакая торговая сделка под маской гостеприимства. Но вот откуда все эти представления взялись, я вспомнить не могу — вероятно, из каких-то фильмов или книг о прежней жизни. Ясно, что в своей собственной жизни я ни с чем подобным не встречался.

Вспомнились мне эти застрявшие в памяти слова льстивой цыганской величальной, потому что я собираюсь рассказать здесь о своем приезде из командировки и появлении в нашей квартире. Читателю, разумеется, ясно, что все мои намеки на бурную радость, охватившую всех и вся при моем появлении в квартире, не более чем литературные ухищрения, призванные хотя бы несколько расцветить мое уныло-неспешное повествование о будничной жизни провинциальных горожан, ни в чем особенно не преуспевших и не имеющих достаточных оснований, чтобы претендовать на всеобщее внимание к их перемещениям, заботам и поступкам. Как я не пытаюсь вытащить на первый план криминально-авантюрную и мистико-инфернальную компоненту происходивших событий, всё же мне приходится, заботясь о последовательности и связности моего рассказа, основную его часть занимать описаниями подробностей нашего внутриквартирного быта, то есть тех будничных и даже малопривлекательных деталей жизни, которые и без моих писаний хорошо известны в общих чертах подавляющему большинству моих потенциальных читателей. Неспособный избежать этого автор невольно опасается, что читатель может заскучать и отложить роман, так и не дойдя до благополучного разрешения в нем всех тайн и загадок. Отсюда и все мои цветочки и бантики: и цитаты в качестве заглавий, и частые отступления в сторону, и… да, впрочем, читатель, верно, лучше меня видит все эти мои литературные скачки и петли.

А потому отодвинем очередное авторское самооправдание в сторону (до следующего приступа угрызений совести) и вернемся к моему приезду. Как я уже сказал, ни цыганки, трясущие монистами, ни гитарные переборы, ни неистовые звуки бубнов не встречали меня на пороге нашей квартиры. Ничего подобного в реальной жизни не наблюдалось. Более того никто из жильцов меня не ждал (не этим были заняты их мысли) и никаких надежд с моим приездом не связывал, а если, в конечном итоге, все сложилось иначе, и мне пришлось сыграть существенную роль в продолжении этой истории, то кто же мог это заранее предполагать — всё было в руках судьбы и окончательно определилось каким-то особым расположением планет.

Когда я, ничего не подозревая о случившемся, переступил порог нашего жилья — слава тебе господи, добрался наконец — в квартире никого не оказалось: было утро пятницы и все были на работе. Сначала я даже не обратил внимания на жигуновские двери и на отсутствие на кухне Пульхерии — впрочем, в этом не было ничего необычного: ну, пошла в магазин или куда еще. Но когда я через некоторое время отправился в ванную, белая бумажка на двери все же бросилась мне в глаза. Не вполне доверяя увиденному, я включил в коридоре свет и внимательно рассмотрел заклеенную дверь. Нет, мне не причудилось, всё так и есть: синяя гербовая печать, дата, какая-то закорючка в качестве подписи — никаких сомнений, дверь Жигуновых опечатана неким официальным лицом. «Вот те на, — подумал я, — никак допрыгался, гусь лапчатый; прибрали-таки болезного». Никакого другого объяснения опечатанной двери мне в голову придти не могло. Теперь, по логике вещей, можно было ожидать появления в нашей газете — через пару-другую месяцев — фельетона под хлестким названием (что-нибудь вроде «Сколько веревочка не вейся…») и со стандартным подзаголовком «Расхитители народного достояния на скамье подсудимых», а в числе героев этого фельетона и нашего соседа, занимающего на этой скамье свое место в качестве мелкой сошки из числа разоблаченных расхитителей.

Не могу сказать, что это открытие меня особенно задело: в конце концов, с Жигуновым меня ничто не связывало, симпатии к нему я, как уже говорилось, не испытывал, а то, что его могут привлечь в связи с его почти несомненным участием в разного рода темных делишках, лежало на поверхности — такое с нужными людьми время от времени случалось, пусть и не так часто. Но здесь уже всё зависело опять же от расположения планет и игроцкого счастья — как карта ляжет. Единственное, что мне показалось странным, это одновременное исчезновение и Жигунова, и его жены. «Подозревают ее в соучастии и недонесении? — подумал я, — но это вряд ли прокатит: помурыжат, да и отпустят». Короче говоря, хотя арест Жигунова и возбудил во мне понятное любопытство, я не чувствовал, чтобы меня это сильно затронуло или обеспокоило. Чужие люди, чужая, не слишком интересная мне жизнь.

Но пока я мылся, включал холодильник, завтракал (или уже обедал?) на скорую руку, раскладывал привезенные с собой книжки и бумажки, появился Антон. Увидев мою приоткрытую дверь, он незамедлительно направился ко мне и здесь, успев только поздороваться, вывалил на меня основные квартирные новости. У меня просто голова кругом пошла от услышанного. Хотя все мы знаем, что преступления — в том числе, и самые ужасные — неизбежная часть повседневной жизни, и мы время от времени что-то узнаем о неких кровавых происшествиях (обычно такие сведения доходят до нас в виде смутных слухов — в наших газетах сообщать об этом давно уже не принято), но одно дело слышать о том, что кого-то хладнокровно убили, и совсем другое — столкнуться с чем-то из этого разряда в своей собственной жизни. Я также много чего слышал и понимал, что отсутствие в печати сообщений о всякого рода зверствах объясняется не столько их чрезвычайной редкостью, сколько определенной издательской политикой (нечего, мол, пугать и будоражить население), к тому же в газетной среде количество разнообразных слухов, вероятно, на порядок превосходит аналогичную величину среди инженеров или музейных работников, но — еще раз повторю — я был буквально ошарашен услышанным от Антона (каково же было им видеть — не слышать от кого-то, а видеть! — всю эту картину). Долго мы с ним разговаривать не могли — мне надо было успеть в редакцию: отдать материалы и отчитаться за командировку, — да и рассказ Антона был довольно сумбурным, если не сказать лихорадочно бестолковым, он всё время перескакивал с одного на другое, и потому его сообщение напоминало то, как мальчишки, подпрыгивая и размахивая руками от переполняющих их чувств, пересказывают приятелям виденный фильм «про разведчиков»: «А он… и тут… д-ж-жих… а он…» Более подробные и связные разговоры и обсуждения были еще впереди, и основную часть их содержания я уже изложил в предыдущих главах. Тем не менее главные моменты происшедшего я из его рассказа уяснил, хотя они еще и не уложились у меня толком в голове, а потому мне еще не приходили на ум те очевидные следствия и пугающие выводы, о которых я уже говорил. Тут сразу нужно заметить, что в изложении Антона события начинались с того момента ранним утром понедельника, когда он был разбужен Виктором (правда, он мельком упомянул, что пьяный Витя ночевал на полу в коридоре, но на фоне всего прочего меня это и не заинтересовало — значение этого факта я еще не оценил), так что об эпизоде с «пророчеством» он не сказал ни слова. О самом существовании тети Моти и о ее предсказаниях я и узнал-то не от соседей, а, как ни странно, в редакции, где этот слух, оказывается, оживленно обсуждался в течение последних двух или трех дней, причем, надо сказать, содержание слуха достаточно верно отражало действительные события.

Можно не сомневаться, что главным источником охвативших, как выяснилось, весь город слухов о «кровавом пророчестве», были рассказы о нем Виктора: как юмористическое изложение обстоятельств тети-Мотиной «арии» перед Витиной полупьяной компанией в вечер перед убийством Жигуновых, так и последующие — в жилкоммунхозовской конторе, в ответ на расспросы не только Витиных приятелей, связавших его предыдущий рассказ с известиями о двойном убийстве в нашей квартире, но и более серьезных людей, прослышавших об этом чудесном предсказании. Понятно, что в этих разговорах никакого нажима на комическую сторону тети-Мотиного выступления не было. Виктору и самому уже было не до смеха, и, возможно, ему не особенно и хотелось распространяться на эту тему в широкой аудитории, но теперь, после того как его предыдущие рассказы стали известны далеко за пределами компании его корешей, деваться ему было некуда. Кроме того, свой вклад в распространение слухов внесли, вероятно, и рассказы милиционера, узнавшего о пророчестве от того же Вити, и сведения, исходившие от тех двух тетушек из обитавшей под нами расчетной группы, которые привлекались как понятые при осмотре квартиры в понедельник и которые, прослышав о Витиных россказнях, выспросили о пророчестве всё, что могли, у знакомой им Калерии. Как последняя ни пыталась дозировать уделяемую любопытным кумушкам информацию, она всё же была вынуждена подтвердить основные моменты Витиных рассказов. Благодаря всем этим источникам слухи потекли рекой и со скоростью, по-видимому, не уступавшей скорости распространения новейших анекдотов о Хрущеве. Мне трудно судить, насколько точно описывались события в слухах, циркулирующих на городских окраинах и в среде менее образованной, нежели наша редакционная публика, но то, что наша квартира за несколько дней прославилась на весь город (а может, и за его пределами) и при том прославилась не столько благодаря совершенным в ней убийствам, сколько из-за этого самого пророчества, — это неоспоримый факт.