Иван Диодорыч не сказал, что с косым рулём и ослабленным колесом «Лёвшино» потеряет в скорости, и «Гордый» от них не отстанет. Зачем парня стращать? Пусть борется изо всех сил, а уцелеет или нет — уж как бог даст.

На кормовой палубе перед надстройкой вдруг оглушительно рвануло и сверкнуло, вздыбились обугленные доски и лохмотья железа: это попал снаряд «Гордого». «Лёвшино» колыхнулся и заскрипел; Дудкин испуганно схватился за Ивана Диодорыча, чтобы не упасть. Но машина работала как прежде.

— Осип Саныч, что у тебя? — крикнул Нерехтин в переговорную трубу.

А в машинном отделении было светлее, чем обычно: в потолке зияла дыра, перечёркнутая балкой, и в этой дыре за рваными краями весело синело небо. Как раз под дырой на своей откидной скамеечке, перекосившись, смирно сидел маленький Осип Саныч Прокофьев, старший механик. Виском он уткнулся в ржавый пиллерс, очки с него слетели, лицо залила кровь. Митька Ошмарин и Сенька Рябухин, путаясь руками, заматывали ветошью медный паропровод, из которого свистела тонкая струя пара. Павлуха Челубеев — голый по пояс, с мазутной грязью на волосатом брюхе — орудовал у котла. Яшка Перчаткин, поскуливая, прятался за шевелящейся машиной. Серёга Зеров ощупал грудь старшего механика и сунулся к переговорной трубе:

— Дядь Вань, убитый Осип Саныч!..

В душе Ивана Диодорыча словно лопнула какая-то струна. Леденея, он понял: сколько он ни отбивался, смерть всё равно проникла на его пароход — как в том бою, когда погибла Дарья… Смерть — она здесь, на борту, и она хочет жрать. Но жуткое ощущение чужого злобного присутствия только ожесточило Нерехтина. Здесь командует он — капитан, а не какая-то приблудная тварь!

В кубрике тоже услышали грохот взрыва и почувствовали толчок судна; железная коробка кубрика хрустнула, и с подволока посыпался мусор.

— Опять, что ли, по нам палят? — Стешка посмотрела наверх. — Вот бляди!

Катя цепко схватила Стешку своей истончившейся рукой.

— Стеша, я не рожу никогда!.. — прошептала она; огромные её глаза были обмётаны покойницкой синевой. — Я не сумею!.. Я не выживу, Стеша!..

— Чего несёшь, дура? — остервенилась Стешка. — Ори, дева, но рожай! Там мужики за тебя умирают, а ты тут не смей у меня!..

— Уходите с Федей! — истово твердила Катя. — Скажите там всем, чтобы бежали с парохода! Не надо жертвы ради меня!..

Федя Панафидин подобрался к занавеске, за которой лежала Катя.

— Грех так говорить, Катерина Дмитревна! Кто надежду теряет, тот в бога не верит, а без веры нет и спасения!

— А ты молись! — приказала ему Стешка. — Проси у господа! Кричи ему!

Кубрик опять качнулся, опять с подволока посыпался мусор.

— Мы все спасёмся! — с отчаянной убеждённостью пообещал Федя. — Я в рубку образ подыму, пусть команда видит — и к небу будет ближе!

Федя сгрёб икону и бросился вверх по трапу.

Федосьев смотрел на это и молчал. Он наконец-то начал понимать, что же происходит на борту «Лёвшина»: мысли у него смешивались и распадались, как у сумасшедшего, но он собирал их обратно — и картина получалась совсем не такая, как он полагал раньше. Ромка Горецкий лгал. Нет на буксире никаких мятежников. Есть беда, и люди тащат друг друга из этой беды, потому и не могут разбежаться, чтобы спастись поодиночке.

…По левому берегу уже громоздился Мотовилихинский завод: длинные корпуса цехов с рядами арочных окон и целым лесом труб, подъёмные краны, причалы, эстакады. Низкий правый берег был неровным и совершенно пустым — там располагался заводской артиллерийский полигон. С мостика своего бронепарохода мичман Знаменский разглядывал «Лёвшино» в бинокль.

— Я точно могу поручиться за два попадания! — твёрдо заявил он Роману. — Однако, судя по всему, пока мы ещё не нанесли противнику значительного урона. Я не наблюдаю ни перебоев машины, ни потери плавучести.

Перед мостиком «Гордого» на носовой палубе сноровисто суетились канониры орудийной полубашни.

— Почему «Лёвшино» прижимается к левому берегу? — спросил Роман. — Намерен причалить к заводскому пирсу?

— На заводе мятежникам не скрыться, — возразил мичман. — Предполагаю, что у них просто повреждено управление судном.

Иван Диодорыч, конечно, тоже заметил, что его буксир, не слушаясь руля, потихоньку сам собой сдвигается к мотовилихинской стороне. Причина была очевидна: снаряд, убивший старшего механика, заодно оборвал и правый штуртрос — цепь, связывающую механизм парового штурвала с румпелем. Намертво насаженный на баллер руля, румпель помещался в отсеке кормового подзора, а штуртросы были протянуты вдоль бортов под палубой.

— Дудкин, дуй в каптёрку за храпцами! — приказал Иван Диодорыч и наклонился над переговорной трубой: — Серёга, штуртрос надо срастить!