Шрифт:
В это время на борт буксира с дебаркадера уверенно переходили солдаты-«рябинники» с винтовками. Их командир повертел головой.
— Где комиссар? — спросил он. — Я видел, он сюда ускакал.
— В машинном отделении заперся, — ответил Дорофей.
— Есть там окошко? Бомбу шарахнем.
— Не надо бомбу, — волнуясь, попросил Федя. — Я его выведу!
— А ты кто такой сердобольный? — удивился «рябинник».
— Лоцман наш, — сказал Дорофей. — Хороший парень, хоть и с придурью.
В полумраке машинного отделения Ваня Седельников проверил патроны в магазине маузера и уткнул ствол пистолета себе под челюсть. Ему очень не хотелось нажимать на спуск, но примерный ученик должен сделать это. Ваня утёр глаза кулаком, испачкав лицо мазутом, однако слёзы текли и текли.
В железную дверь осторожно постучали.
Федя понимал, что Ване сейчас невыносимо тяжко. Вряд ли Ваня жалеет о злодеяниях, в которых участвовал, но ему всё равно тяжко. Душа-то живая.
— Ванюша, — позвал Федя. — Ванюша… Ладно тебе… Смирись…
За дверью было тихо. Федя верил, что Ваня его слушает.
— Смирись, — повторил Федя. — Кто смиряется, тот мир обретает…
Федя ждал. И засов за дверью наконец заскрежетал, отодвигаясь.
09
Вдоль замусоренного берега с лодками и мостками вытянулось большое село Бабка, разморённое полуденным солнцем. Кое-где синели крашеные железные крыши, липы на ветерке играли тенями, торчала колоколенка.
— Село-то вроде советское, — заметил Серёга Зеров. — Вон красный флаг.
— У ижевцев тоже красный флаг, — ответили ему.
— Ежели бы наше село было, какого пса пристань пожгли?
Обгоревший чёрный дебаркадер не годился для причала, и суда флотилии бросили якоря на рейде — поодаль от берега. На «Медведе» и «Лёвшине» орудийная прислуга и пулемётные расчёты дежурили по боевому расписанию, а команды бронепароходов вывалились на палубы — посмотреть, что будет. У борта «Соликамска» загружались два мотопонтона, все прочие уже лежали на мелководье, выехав тупыми носами на песок; возле них топтались мадьяры-караульные в куцых кепи и военной форме сизо-серого цвета «фельдграу».
Молодой матросик Егорка Минеев, которого Нерехтин принял в команду только неделю назад, смущённо улыбаясь, оглядывался на товарищей.
— Моё село-то, родное! — горделиво говорил он. — Вон там батькин двор! А там дядьки моего! — Он показывал рукой. — Мы живём-то небедно! Школа есть! Волостное правление! У купца Никанорова десять лавок по уезду!
И тут в селе началась стрельба. До пароходов донеслись вопли и злобный собачий лай, меж домов замелькали бегущие люди, над церковкой взвились голуби. Речники, толпившиеся у фальшборта, взволнованно загомонили.
— Чего палят-то как сволочи? — забеспокоился Сенька Рябухин, второй номер при пулемёте. — В деревне же бабы, детишки!..
— Помалкивай, контра, — одёрнул его Жужгов.
Он развалился в своём камышовом кресле рядом с пулемётным барбетом.
Иван Диодорович, стоявший возле рубки, догадывался, что происходит сейчас на улочках. Китайцы, мадьяры и чекисты врываются в подворья, лезут в подклеты и погреба, распахивают двери амбаров, волокут мешки с зерном, выкатывают бочки. Если хозяева сопротивляются, их бьют. Может, в селе и нет никаких ижевских повстанцев, но непременно кто-нибудь из местных в ярости схватился за обрез — и разгорелась бойня. Мужик ломанулся в избу — выстрел ему в спину; баба заслонила вход в кладовую — штык ей в живот; старик вцепился в локоть бойца — прикладом хрычу в зубы; мальчонка в ужасе помчался наутёк — пуля догонит: небось, за подмогой побежал, гадёныш.
Катя, конечно, понимала, что идёт гражданская война. Однако война — это когда дивизия на дивизию, полк на полк, а здесь вооружённые люди бесстыже грабили соотечественников и убивали непокорных. Катя стискивала руками планширь фальшборта. Захолустное село под мягкими белыми облачками казалось безмятежным только издали, с другого берега реки, а с парохода было слышно, как сквозь треск винтовок село кричит и воет, будто на пытке.
— Хосподи Сусе!.. — помертвев, шептал матросик Егорка.
Речники смотрели на село с угрюмым недовольством.
— Сами виноваты, довели до продразвёрстки, — сказал кочегар Сиваков.
— А ты свой хлеб отдал бы? — зло ответил ему матрос Девяткин.
В трюме тоже было слышно стрельбу. Осип Саныч Прокофьев, старший машинист, не должен был покидать свой пост, пока машина под парами; он сидел на откидной скамеечке возле переговорной трубы, положив на колени потрёпанный журнал «Русское судоходство». Очки его строго блеснули на князя Михаила. Он испытующе спросил: