Катя молча потянулась к Сеньке, пригнула его за шею и поцеловала в губы. Этот поцелуй она готовила для князя Михаила, но Рябухин заслужил.

Пароход шёл по реке, в его утробе привычно стучала машина, и будто бы сегодня ничего не случилось, хотя в тени носовой полубашни лежали семь тел, прикрытых рогожами. Иван Диодорович глядел на Каму, под луной она дымно отсвечивала зеленью в глубине. Разгром словно освободил душу Нерехтина от того напряжения, которое требовалось для победы, чужой ему и ненужной.

В рубку сунулся Серёга Зеров:

— Капитан, у нас разговор. Тебя ждём.

Команда, кто не на вахте, собралась на корме. Не хватало только матроса Скрягина и кочегара Сивакова — их убили. Даже Осип Саныч, обмотанный бинтами, вопреки своему правилу в этот раз доверил машину помощнику — князю Михаилу. Четверо матросов — Егорка Минеев, Девяткин, Колупаев и Краснопёров — сидели кучей на ящике с тросами как подсудимые.

— Натворили вы дел, — сказал им Серёга. — Нас в бою без хода оставили, а «Медведь» без нашей помощи погиб. Столько народу смерть приняло.

— Машину сломать — как в лоб себе стрельнуть, — добавил Осип Саныч.

Матросы угрюмо молчали, хотя было ясно, что вины они не чувствуют.

— Ваше крестьянское неудовольствие мы премного понимаем, — важно произнёс боцман Панфёров, — однако же вы всю команду под пушки подвели.

— Неудовольствие?! — тотчас распрямился Егорка Минеев. — Батю моего убили — это неудовольствие, да?!

— Не цепляйся за слова! — рявкнул Серёга.

— У меня дома трое с открытыми ртами! — Павлуха Челубеев от гнева затрясся своим большим телом. — А ежели бы их батю убили?

— Ох, беда-то, беда!.. — маялся в общем сострадании Митька Ошмарин.

— Не мы начали, — глухо обронил матрос Колупаев.

— И не мы! — с угрозой возразил машинист Подколзин.

— Короче, капитан решит, что с вами делать, — заявил Зеров.

— А что с нами сделать можно? — ощетинился матрос Краснопёров.

— Вы саботажники. — Панфёрову нравилось говорить неприятную правду. — Сдадим вас большевикам, и получите по заслугам.

— Дак их же расстреляют! — в ужасе охнул Ошмарин.

Панфёров пожал плечами: а куда деваться?

Иван Диодорович смотрел на лица своей команды — еле различимые под луной, словно бы на корме парохода собрались заговорщики. Не было сейчас ни справедливости для всех, ни милосердия для всех. Но была воля капитана. Если, конечно, он сам согласен быть капитаном.

— Заткнитесь-ка, — приказал Нерехтин и дождался тишины. — Никого я большевикам не сдам. Что случилось — то случилось. Святых среди нас нет, а карать я никого не намерен. Или примите это, или проваливайте с борта.

Команда молчала, поражённая словами Ивана Диодоровича.

— И без всякого воздаяния, капитан? — въедливо переспросил Панфёров.

— Без всякого.

Команда не знала, как относиться к этому. Осип Саныч задумчиво кивнул. Челубеев затряс брюхом. Митька Ошмарин перекрестился на луну.

— Всё, всё! — захлопотал Зеров, расталкивая людей. — Шуруй в кубрик!

Серёга испытывал огромное облегчение: никого не пришлось обрекать на расправу, и капитан — как в былые дни капитан. Правда — за ним, а не за богом. Иначе и не было бы никаких пароходов.

Иван Диодорович развернулся и пошагал к трапу, ведущему в рубку. Он не сомневался в своём решении, хотя почему-то ему было горько. Однако дело капитана — спасать судно и команду, а судит пусть кто-то другой.

Машина стучала, колёса с шумом загребали остывающую воду, ползли смутные берега, и луна высвечивала протяжные линии узких облаков.

А «Русло» в эту ночь вернулся в Галёво, но сначала пришвартовался к «барже смерти», по-прежнему чернеющей на рейде возле пристани. На баржу перекинули трап, и два бойца перетащили избитого Дорофея.

— Никита Семёныч, — Федя Панафидин взял командира за рукав, — может, не надо? Он же не враг вам, Дорофей-то Петрович!.. Ну, сдурил, шлея под хвост попала… Умысла-то никакого он не таил!..

— Не нуди! — отрезал Зыбалов.

Караульные на барже открыли большой люк и столкнули Дорофея вниз.

Дорофей, споткнувшись, скатился по лестнице и упал на затоптанную, загаженную стлань. Люк захлопнулся. В трюме баржи нечем было дышать от смрада. Спящие люди храпели, стонали, бормотали в тяжком забытьи.