Теперь на нём были старые тёмные брюки и синяя майка.

— Эге, механик, ты успел уже головку блока снять. А прокладку не испортил?

— Нет. Она на кабине.

— То-то. Как тебя зовут?

— Виктором.

— А я Пётр Павлович. Давай, Витя, сливай масло. — Он заглянул под машину. — А вот это уж плохо: сейчас придётся работать внизу, а передок держится на одном домкрате — чуть что, и из нас блин.

Пока я подставлял деревянные чурки под ось, Пётр Павлович осмотрел инструмент и опять сделал замечание:

— Ключи ржавые и грязные,

— Вычищу. Это всё Санька!

Я лежал под машиной и отвинчивал болты картера, а Пётр Павлович сидел на чурке; мне были видны его ноги в хороших жёлтых полуботинках и шёлковых носках — в таких бы ходить только по праздникам.

Потом Пётр Павлович тоже залез под машину и начал показывать, как убираются фольговые прокладки.

— Прохвост всё же ваш Санька, — заметил он, разглядывая крышки шатунов. — Ещё бы немного поездил — и весь сплав выкрошил бы.

— Точно, прохвост был этот Санька. Правильно говоришь, товарищ. Из-за таких наш колхоз в отстающие попал, — послышалось сверху, и я увидел рыжие, подшитые валенки Терентия Фёдоровича,

Пётр Павлович тоже покосился на валенки.

— А что ж вы зевали, когда вашу технику уродовали? Тяни, Витя, эту гайку сильней, не бойся.

Валенки переступили с места на место.

— Так ведь мы что. Нас кто послушает? На это председатель есть. Ему люди говорили…

— Ладно, отец, — перебил Пётр Павлович. — Покрути-ка ручку маленько…

Рядом с валенками появились председателевы хромовые сапоги.

— Ух ты! Да тут дело кипит. А мастер откуда объявился?

— Известно откуда — прохожий. Свои разве догадаются… Ай покрутить ещё, товарищ?

Мы вылезли из-под машины. Я подал Петру Павловичу тряпку, и он обтёр руки.

Председатель поглядел на Петра Павловича, на его жёлтые туфли.

— Городской? Должно быть, по автомобильной части работаете?

Терентий Фёдорович достал кисет.

— Чудные дела, Матвей Ильич! Сижу я в холодке, вижу — идёт мимо человек. Залез он под машину и давай работать — просто так, за здорово живёшь.

— Большая вам благодарность, — поспешно сказал председатель. — Выручаете вот как! Машина до зарезу нужна, а починить некому.

— А другие шофёры? — спросил Пётр Павлович.

— Так ведь им грузы надо возить.

Пётр Павлович пожал плечами;

— Вот бы Витя и возил. А перетяжку приказали бы сделать более опытному шофёру.

Матвей Ильич помолчал. Потом для чего-то расстегнул и застегнул пиджак.

— Это вы, пожалуй, правильно подсказали, товарищ. — Он вздохнул. — Только разве, ну хоть к примеру, нашего Костю Мельникова уговоришь на такое?

— Председателя у вас кто выбирал? Ведь сами колхозники, — заметил Пётр Павлович. — Так почему же их уговаривать надо? Должны подчиняться.

Матвей Ильич опять расстегнул пиджак:

— Люди сами должны понимать, ежели они сознательные…

Пётр Павлович усмехнулся:

— Сознательность и понятие — вещи разные. Ну, скажем, стал бы сознательный человек курить совсем рядом с бензиновым складом, если б понимал, что от этого может произойти?

Терентий Фёдорович закашлялся, быстро погасил пальцами самокрутку и смял её в кулаке.

Раздался смех. Я повернулся и увидел за плетнём Настю и Любу, — видно, они шли с поля на обед. Председатель смущённо покосился на девушек, вытянул за цепочку часы из кармана и вдруг заторопился:

— Вы, товарищ, того… если в чём будет нужда, заглядывайте. Вот огурчики пойдут, отблагодарим…

Пётр Павлович посмотрел вслед Матвею Ильичу, присел на чурку.

— Витя, зачерпни попить.

— Подождите пить, — поспешно сказала Настя и покраснела, — я сейчас…

Она убежала, а Люба подошла к Петру Павловичу;

— А я вас знаю. Вы у Мироновых остановились. Вчера на легковой машине приехали и ещё какую-то фанерную доску с собой привезли,

Люба насмешливая и злая на язык. Я подумал, что она и про меня что-нибудь скажет, и не ошибся:

— Не стыдно, Витька, за тебя люди машину починяют?

На дороге показалась Настя. От быстрой ходьбы её светлые волосы распушились, — Она подошла, расстелила на чурке полотенце и подала Петру Павловичу кринку молока и ломоть хлеба.