Шарики в голове закрутились. Об этом дядьке я уже слышал. И слышал ни раз. Этот ублюдок не только разыскивал анирана, не только пытал Фелимида, чтобы узнать, где аниран скрывается, но и повинен в смерти Мириам — жены дознавателя. И сейчас, внимательно наблюдая за этим мерзавцем, которого, по словам Эоанита, на восток он сослал умышленно, чтобы тот замаливал грехи, я чувствовал, как трутся друг о друга зубы и сжимаются кулаки.

— Точно он?

— Я его знаю хорошо. Отец ни раз у него был… Похоже, он сбежал из Равенфира.

Иберик не знал, что знал я. И это было простительно. Но Эокасту я ничего прощать не собирался. И дал себе слово выследить его и поговорить по душам. Нельзя отказываться от возможности что-то выведать у того, кто хорошо знает Эоанита. А там… А потом, возможно, ликвидировать, как нежелательного свидетеля. Всё же такую участь он вполне заслужил.

— Идём, идём, — мастер Сималион вновь занял место за моей спиной и слегка подтолкнул, когда пришла пора очередной порции паломников следовать через коридор из копий.

Вереница мечтавших расстаться со своими вещами тянулась перед нами. Но сам процесс изъятия полезных или бесполезных вещей проходил весьма быстро: паломники останавливались перед серебряными подносами, кланялись стоящему напротив священнику, обменивались парой фраз и что-то оставляли. А затем, после осеняющего знака, удовлетворённые проходили дальше. Двигались в противоположную сторону и сразу начинали спуск по спиральной дороге.

— Иберик, — одними губами прошептал я, чуть-чуть отклонившись назад. — Постарайся сделать так, чтобы Эокаст тебя не узнал. Если попадёшься на него, глаза не поднимай.

Но, в каком-то смысле, нам повезло: Иберик прошёл первым из нашей партии и остановился у последнего незнакомого святоши. Правда Эокаст, когда лысый парень проходил мимо, даже не посмотрел на очередного червяка под ногами. Приняв высокомерный вид, он стоял с вытянутыми перед собой руками и что-то торжественно шептал.

Я тоже прошёл мимо, намертво запечатлев в памяти физиономию, и остановился у седьмого жертвенного сосуда.

— На колени, страждущий! — от изучения физиономии меня отвлёк повелительный голос. Я бросил взгляд на очередного святого отца и рухнул на колени. — Ты проделал долгий путь. Преодолел себя и справился с испытаниями, которым тебя подверг Триединый. Ты пришёл с чистым сердцем? Ты искреннен в своём желании заслужить искупление?

Памятуя о том, что у меня "дивный говор", я старался поменьше говорить и побольше молчать.

— Да, — я опустился на колени и вонзился лбом в пол.

— Оставь прежнюю жизнь на жертвенном сосуде! Заслужи прощение и достойное место в рядах армии Триединого! Будь щедр с ним и он будет щедр в ответ!

Намёк был более чем очевиден. Но для лучшего понимания святой отец не постеснялся указать рукой на поднос, где уже лежала горка всякого барахла.

У тут меня бросило в жар. Только теперь я вспомнил, что ничего особо ценного у меня нет. Кроме медальона на шее, золота в кошельке, да сухарей в рюкзаке за спиной. Но, думаю, третий вариант сразу можно отвергать. Расставаться с медальоном я не стану ни за какие коврижки, а разбрасываться золотом перед такой толпой народа, уверен, не самая лучшая затея. Увидят алчные глаза святош, боюсь, придётся оставить весь кошелёк, а не несколько монет.

Да и кто поверит, что богатый примо желает ради духовного очищения расстаться с золотом? Это против законов логики.

— Дедофкий кинфал, пеледанный по нафлефтву, — я старался шепелявить, да получалось ненатурально. Хорошо хоть быстро сообразил, с чем без проблем могу расстаться, и в одно движение отцепил кинжал с пояса. — Ф ним я не лаффтаваффя ф юных зим.

Я уверенно уложил ножны на горку барахла и преданно посмотрел на священника.

Но его мой поступок не впечатлил: кислая рожа скептически кривилась. Походу, он сразу рассмотрел, что ни драгоценных камней, ни вкраплений золота в кинжале не содержалось. А значит, это просто кусок плохо закалённого металла.

— Покаяние требует жертвенности. А прощение — искренности. Это точно самая важная для тебя вещь, паломник? Расстаться с прошлой жизнью непросто. Но сделать это необходимо. Ибо только к искренним Триединый будет снисходителен.

— Во флаву ЕГО и во флаву фмиления, — я вновь ударил лбом об пол.

Святой отец поморщился. Возможно оттого, что я коверкал очень важное в этом месте слово — смирение. Осмотрел ещё раз и небрежно, как мне показалось, осенил знамением в виде перевёрнутого знака бесконечности.

— Встань и иди! Отпускаю грехи твои! Принимаю отказ от греховности прежней жизни. Теперь твоё место в армии Триединого заслужено. Но в каком ряду оно будет — близко к Богу или далёко — зависит только от тебя. От тебя и твоей службы во славу ЕГО.

Я зашепелявил что-то благодарственное и стал сдавать назад. Выпрямился, бросил финальный взгляд на Эокаста в паре шагов слева и застыл, когда сзади кто-то вцепился в мою руку.

— Он, — Сималион чуть не утратил над собой контроль. Как и необходимость соблюдать инкогнито. Едва он положил на жертвенный сосуд какую-то совершенно неважную для него вещь, вцепился в меня, как клещ.