– Вы его расплескали по дороге. Все доски к черту заляпали. Бетон денег стоит.

– Не ты за него платишь.

– А кто платит?

– Контора платит.

– Вот это да! Слыхали? Это ловко! С такими понятиями только и остается сидеть всю жизнь на кляче задом наперед.

– Что ты нам глаза клячей колешь? Пускай ее убирают отсюда, куда хотят, эту клячу.

И вдруг:

– Пока не уберут - не станем на работу. Подумаешь - кляча! А когда мы на плотине в пятьдесят градусов мороза голыми руками....

И пошло:

– Пока не уберут - не станем!

– От людей совестно!

– Будет!

– Не станем!..

– Хоть бы их дождем, этих подлых животных, посмывало!

– ...Когда здесь дождь в год два раза...

Из конторки вышел хмурый Ханумов. Действительно - в тюбетейке.

Сильно курносый и сильно рябой - будто градом побитый, - коренастый, рыжий арзамасский татарин. А глазки голубые. От русского не отличишь. Разве скулы немного косее и ноги покороче.

Он вышел из конторки в новых красных призовых штиблетах, волоча большое красное знамя.

Два месяца тому назад ханумовцы с боем вырвали переходящее знамя. С тех пор держались за него зубами. Шагу без знамени не делали. На работу шли и с работы шли с песнями, под знаменем. А работая, втыкали его в землю где-нибудь поблизости от места, чтобы видно было. За получкой ходили всей сменой со знаменем.

И однажды в передвижной театр на "Любовь Яровую" тоже пошли под знаменем - пришлось его сдавать на хранение в буфет. Там оно стояло весь спектакль за бочкой с клюквенным квасом.

– Ну, - сказал Ханумов с еле уловимым татарским акцентом и развернул знамя.

Он косо посмотрел на черепаху и стукнул древком в черную кварцевую землю.

– Наклали два раза, а теперь восьмой день сидим на ней. И еще два просидим, курам на смех. Очень приятно.

Он сердито и трудно кинул знамя на поднятое плечо.

– Становись, смена.

Ханумовцы встали под знамя.

Бежал моторист, вытирая руки паклей. Он сдавал механизм ермаковским. Он бросил паклю, вошел в тень знамени - и тотчас его лицо стало ярко-розовым, как освещенный изнутри абажур.

– Все?

– Все.

– Пошли!

Смена пестрой толпой двинулась за Ханумовым.

– Слышь, Ханумов, а как же насчет Харькова?
– спросил худой парень, вытирая лоб вывернутой рукой в широко расстегнутом розовом рукаве.

– За Харьков не беспокойся, - сказал сквозь зубы Ханумов, не оборачиваясь.
– Харьков свое получит.

Тут подвозчица Луша, коротконогая, в сборчатой юбке, ударила чистым, из последних сил пронзительным, деревенским голосом:

Хаа-раа-шо-ды страдать веса-ною

Д'под зелена-да-ю сасы-ною...

И ребята подхватили, зачастив:

Тебе того не видать,

Чего я видала,

Тебе так-да не страдать-да,

Как-да я страдала...

Они с работы возвращались в барак, как с фронта в тыл. Они пропадали в хаосе черной пыли, вывороченной земли, нагроможденных материалов. Они вдруг появились во весь рост, с песней и знаменем, на свежем гребне новой насыпи.

VII

Маргулиес шел напрямик, от гостиницы к тепляку.

Он жмурился против солнца и пыли. Солнце било в стекла очков. Зеркальные зайцы летали поперек пыльного, сухого пейзажа.

С полдороги к нему пристал Вася Васильев, комсомолец ищенковской смены, по прозвищу "Сметана". И точно, - круглый, добрый, белый, - он как нельзя больше напоминал сметану.

Тонкая улыбочка тронула черные шепелявые губы Маргулиеса. Он еще пуще сощурился и пытливо взглянул на Сметану. Под оптическими стеклами очков близорукие глаза Маргулиеса блестели и шевелились, как две длинные мохнатые гусеницы.

– Куда путь держишь, Васильев?

Сметана махнул рукой на тепляк.

– Что же так рано?

– Не рано, - уклончиво сказал Сметана.

– Ищенко когда заступает?
– заметил Маргулиес.
– В шестнадцать заступает?

– Ну, в шестнадцать.

– А теперь восемь?

– Восемь.

– Ну?

Они еще раз посмотрели пытливо друг другу в глаза и улыбнулись. Только Маргулиес улыбнулся почти незаметно своим выставленным вперед ртом, а Сметана - так широко, что у него двинулись уши.

– Вот тебе и ну, - сказал Сметана, взбираясь кряхтя на насыпь.