— Усынови ребенка, — тут же предлагаю я. — Любого, Ир! Ты же общаешься с врачами, ты знаешь их чуть ли не по именам. Уверен, это не будет проблемой.

Понимаю, что это звучит ужасно, даже просто в моих мыслях, но, если бы это сделало ее счастливой — я бы купил ей младенца. Даже незаконным способом. Мало ли на рынке таких молодых мамаш, которые рожают в шестнадцать, но с подачи ушлых «бабушек» пристраивают младенцев в нуждающиеся руки. За баснословные суммы, само собой, но желающих достаточно.

— Мне не нужен чужой ребенок, Олег. — Ирина тоже переходит на резкий тон, хоть мы все еще гуляем вразвалочку, прогулочным шагом. — Я хочу своего. Считай, что эгоистка — мне все равно. Но я не смогу полюбить ребенка, в котором нет ни капли моей крови. Просто… не смогу.

Я словно одним махом возвращаюсь в прошлое.

Как будто это говорит не Ирина, а моя Аня — заплаканная, замученная, раздраженная, вывернутая нервами наружу. Сидит на кухне в обнимку с бутылкой коньяка, хоть ей категорически нельзя, напивается и плачет: «Я хочу нашего ребенка, Олег, твоего и моего, похожего на нас!»

Тогда была наша первая попытка ЭКО.

Мы были уверены, что все получится. Потому что оба хотели стать родителями и потому что, несмотря на диагноз, делали все, что говорили врачи — и их прогнозы были «положительными». Тогда я хватался за каждое слово надежды и помогал Ане держаться.

Потому что верил — для нас случится чудо.

Чуда не случилось.

Эмбрион прижился, но на шестой неделе беременности что-то пошло не так.

И Аня ушла в жесткий штопор.

Только тогда я понял, какую ошибку совершил, подпитывая ее надежду, не позаботившись даже о крохотном островке здравого смысла, за который она ухватилась бы, словно за плот, чтобы не утонуть в горе.

Через год и еще одну неудачную попытку ЭКО Аня согласилась на суррогатное материнство. И я согласился.

И в итоге это разрушило все.

Я понимаю, что молния не бьет дважды в одно место и что второй раз такого уже не случится, но во мне зудит проклятое беспокойство.

Видимо, слишком выразительно, раз Ирина вдруг говорит:

— То, что случилось у вас с Аней… Олег, ты знаешь, кем она была для меня — больше, чем сестрой. И ты знаешь, что не один горевал после той трагедии. Но это не повод закрыться от жизни и бояться каждого удара грома. Но я должна попробовать. Еще раз. Если бы Аня была жива — она бы меня поддержала.

— Я — жив, и я не поддерживаю, — снова неоправданно груб в ответ. — Потому что иногда нужно просто принять реальность.

— Реальность, в которой я буду просто бездетной одинокой старухой? — как же сильно горчат ее слова.

— В который ты можешь взять младенца из дома малютки, и вместо того, чтобы экспериментировать над своим телом — быть счастливой уже завтра, а не когда-то там. Ира, мы оба знаем, что ты не сможешь выносить сама.

Она смотрит на меня так, словно я со всей силы ее ударил. Раз и еще раз, пока она раскрылась мне в самом сокровенном. Как подлая тварь выждал момент слабости и шарахнул в самое уязвимое место.

Возможно, я перегнул палку.

Но если бы неведомая высшая сила вернула меня в прошлое, в тот наш разговор с Аней, я скала бы ей все то же самое, что сейчас говорю Ирине. Даже грубее и жестче. Я сказал бы миллион грубых слов, если бы только это уберегло ее от саморазрушения. И, возможно, сейчас мы были бы счастливыми родителями первоклашки. С бантиками.

— Поверить не могу, что это мне говоришь ты, — отшатывается Ирина.

— Потому что я не верю в чудеса. Больше нет.

— Тогда извини, что побеспокоила тебя в твоем идеальном суровом мире, где Дед Мороз не приходит через дымоход, — язвит она. Я знаю, что это просто обида. И в который раз не могу отделаться от мысли их с Аней похожести. — Со своей маленькой девочкой ты тоже грубый и рубящий правду-матку, или это потому что мне тридцать семь, у меня морщины и не такая идеальная кожа?

— При чем тут Ви?

— Ви, — повторяет Ирина. — Ее зовут Эвелина, Олег. Эвелина Павловна Южина. Ты уверен, что у тебя не просто дружеская помощь бедной сироте? Или может… у тебя просто ностальгия? Попытка переиграть прошлое? Потому что она на тебя смотрит точно не как на взрослого друга семьи.

Ирина не дает мне хоть что-то сказать в ответ. Просто разворачивается и уходит.

А я, хоть поступил чертовски правильно, чувствую себя полным дерьмом.

— Олег? — В трубке на том конце связи голос Пуговицы звучит очень тихо и вкрадчиво. Как будто она разговаривает со мной, уткнувшись в подушку. — Ничего, что я звоню… днем? Извини, если отвлекаю и…

— Привет, Пуговица, — жестом отправляю секретаршу, которой как раз надиктовывал письмо. Жду, пока закроется дверь, встаю и снимаю пиджак. Мы с Ви не рядом, но меня как-то странно беспокоит, что я снова «строгий мужик», а она — маленькая девчонка.