— Ваше благородие… Ваше благородие…

Голос был извиняющийся.

Мурин увидел трясущийся свет. Лампу лакей держал в руке. За окном темень. В комнате мгла.

— Милостиво прошу-с меня извинить…

— Что? Ты спятил? — Мурин оторвал лохматую голову от подушки: — Который час?

— Ваш человек там, внизу. Он заявил, что вы изволили-с приказать вас разбудить-с…

— Какой человек?

На лице у лакея отразился ужас, он представил себе, а что, если «человек там, внизу» попросту наврал. Пошутил.

— Кучер-с… Ваш-с…

Мурин протер глаза, проглотил зевок. Голова была как чугунная.

— А, — пробормотал он сквозь очередной зевок, — кучер.

— Он-с, он-с, — радостно закивал лакей. — Сказал, вы изволили его звать и требовали разбудить немедленно.

«Мерзавец Андриан», — наконец сообразил Мурин. И проснулся. Дело, вероятно, не терпело отлагательств.

— Благодарю.

— Изволите приказать подать бритье? Кофий? Завтрак? Прислать вашего слугу? — кланялся лакей, он испытал облегчение.

— Ничего. Ничего не нужно, — Мурин махнул рукой и отослал его.

Виски сжимало железной лентой. Хотелось завалиться обратно, накрыть голову одеялом. Как бы он сейчас уснул!..

— Кофий! — заорал он вслед запоздало.

На его счастье, из-за двери донеслось:

— Будет исполнено.

Был явно не тот час, когда следовало придавать значение выбритому подбородку, уложенным волосам, опрятности туалета. Мурин ограничился тем, что рубашку, чулки и панталоны надел свежие. Шинель перекинул через руку. Галстух на ходу обмотал вокруг шеи. Уже в коридоре едва не столкнулся с заспанным лакеем. Тот нес на подносе кофий. Мурин, не замедлив шага, взял с подноса дымящуюся чашку. И уже внизу, в прихожей, поставил пустую на столик, где оставляли визитные карточки. Швейцар дрых на стуле, протянув ноги, на пальце дырка, башмаки аккуратно стояли рядом. Мурин тихо толкнул дверь. За завесой дождя в темноте поблескивали очертания упряжки.

— Доброе утро. Что случилось? Ты отыскал извозчика, который ее вез?

Андриан обернулся, с полей его шляпы капало.

— Поехали. Посмотришь, как ты выразился, жизнь.

Осень была Петербургу к лицу. Даже ненастье. Среди влаги и марева очертания дворцов, набережных, улиц казались особенно чисты и тверды. А каменная стать — особенно стройной под набрякшим небом. Но это аристократический Петербург. А здесь, вокруг Сенной площади, все было иначе. Мурин не выдержал:

— Ну и мерзость.

Дома здесь были приземистые, все в потеках, какого-то неопределенного серо-буро-плесневого цвета. В сыром воздухе висел запах гнили и помоев. Из арок тянуло мочой и говном. Был тот час, когда кабаки уже закрылись, а проститутки уже разошлись. Изредка попадались шаткие фигуры. Они были пьяны и страшны. В отрепьях, лохмотьях, с землистыми, опухшими, грязными лицами. Это было городское дно.

Коляска остановилась у замызганной подворотни. В арке стояла оборванная девочка, лет десяти на вид, но, может, старше: тощая, с грязными ногами, волосы сбились в войлок. Взгляд ее — недетский, жесткий, многое повидавший — быстро оценил Мурина. «Бог мой, вот и эта несчастная Колобок была такой же сперва». Он содрогнулся от жалости, но одновременно и легкого страха: вдруг ощутил, что девочка глянула на него не с любопытством, а как на добычу. Колдобины под аркой были полны воды, в луже плоско лежал мокрый труп кошки. Девочка курила, время от времени цыкая в сторону.

Мурин прикинул перспективу покинуть гнездо экипажа.

— А среди бела дня никак нельзя было сюда явиться?

Андриан спрыгнул. Сапоги его чавкнули по грязи.

— Можно, конечно. Только хрена кого застали бы. Сейчас самое то. Все по норам попрятались.

Андриан снял с крюка фонарь. Обошел коляску кругом, снял другой, подал его сошедшему на тротуар Мурину:

— Не то сопрут. Да и нам свет нужен.

— Слушай, а коня и коляску-то здесь оставить… эээ… не боишься?

Андриан наклонился и вытянул из-под сиденья дубину. Взвесил в могучей лапе. Убедился, что девочка на нее зыркнула. И ответил Мурину:

— Не очень.

Мурин не удержался от того, чтобы обозначить политику пряника, не одного лишь кнута, и пообещал девочке:

— Если приглядишь за экипажем, получишь копейку.

Но взгляд ее остался неподвижным, как у рептилии. Бледный ротик открылся, и замызганное дитя бойко и заученно, точно было за прилавком Гостиного двора, выдало — смысл ее страшных слов не сразу дошел до Мурина:

— Так — копейка. Растак — две.

А когда дошел, ужас пробрал Мурина до костей. Девочка меленько засмеялась.

— А… — Он чуть не сказал: «Где ж матушка твоя?»

Но уже понял, что обычные человеческие связи на этом дне Петербурга были так же поруганы, как и всё, всё, всё… Точно холодная каменная рука сжала сердце.

Андриан хмыкнул:

— Пошли. Всем в этом мире не поможешь.

Двери были рассохшиеся, скрипучие.

— Ё-моё, — вырвалось у Мурина, когда они взошли на осклизлую лестницу, которую очень условно можно было назвать парадной. Свет их фонарей двигался и качался по замызганным стенам, по ободранному потолку.