Богиня памяти дала мне возможность пережить самое странное из тех приключений, что могут выпасть на долю человека. Я не смог сразу вспомнить все, но Симонид считает, что с помощью этого приема я навсегда запомню не только минувший день, но и многие другие.

Мы большой компанией ужинали в просторном дворе. Кимон, наш хозяин, восседал во главе стола, Фемистокл справа от него, а Ксантипп слева. Рядом с Ксантиппом сидел его сын, красивый юноша, который не снимал головного убора во время трапезы, и его наставник, Дамон [59] , сварливый старикашка. Рядом с Фемистоклом сидел седобородый Симонид с острова Кеос, которого Гиперид называет величайшим из ныне живущих поэтов. Гиперид может говорить все, что ему вздумается, но я еще не забыл, что говорил мне Кимон о поэте Пиндаре, который заявляет, что я свободный человек. По-моему, нет лучше поэта, чем тот, кто объявляет человеку его право на свободу!

Эгесистрат устроился рядом с Симонидом, а дальше – Гиперид. Я сидел рядом с Дамоном и считал это большой неудачей, поскольку он все время брюзжал и всем без исключения возражал. (Потом-то я заметил, что возражает он лишь тем, кто что-нибудь скажет, а потому сидел и помалкивал, пребывая в полной безопасности.) Слева от меня сидел чернокожий – лучшей компании мне трудно было желать.

Эгесистрат, по-моему, вскоре увлекся разговором с поэтом, и оба почти ни на кого уже не обращали внимания, хотя довольно часто поглядывали через стол на меня. Маленький Полос помогал подавать на стол и сам ел тут же, пристроившись под ногами у гостей, но то и дело рысцой подбегал ко мне, сообщая о собственных переживаниях или спрашивая о чем-либо, что я, как ему казалось, непременно должен был знать, и вскоре все за столом стали над ним добродушно посмеиваться. А потом, поспорив с сыном Ксантиппа, они бросились вокруг стола наперегонки и налетели друг на друга, и Полос просто превратился во всеобщего любимца.

После трапезы принесли сладкоголосую лиру, как и предсказывал Фемистокл. Эгесистрат играл на ней и очень хорошо пел, после чего чернокожий стал знаками выражать мне свое восхищение и вспоминать, как мы пели когда-то вместе с женским хором. Он бил себя в грудь и потрясал воображаемым копьем, так что, по всей видимости, то был великий день.

Симонид тоже очень хорошо играл на лире, напевая стихи собственного сочинения. Перикл [60] играл и пел почти так же хорошо, как Эгесистрат.

Дамон петь не пожелал, хотя, по словам Ксантиппа, голос у него когда-то был просто удивительный. Однако он сыграл нам на лире – играл он лучше всех. Кимон пел последним, и голос у него был замечательный. Когда он умолк, все мы стали громко восхищаться его искусством, стуча о столешницу своими чашами.

Затем слуги убрали со стола, и явились танцовщицы. Они танцевали на столе. У одной было целых пять кинжалов, и она танцевала среди них с огромным мастерством, а когда мы уже решили, что больше ничего особенного она нам не покажет, она высоко подпрыгнула внутри кружка, обозначенного остриями кинжалов, перевернулась в воздухе и приземлилась на руки. Все закричали от восторга, а она колесом прошлась по столу и скатилась на землю.

И тут Эгесистрат коснулся моего плеча, шепнув, что хотел бы поговорить со мной. Я вышел из-за стола и прошел с ним в небольшую комнатку, где уже сидел Симонид. Он спросил, помню ли я, как Кимон говорил, что именно здесь, в его поместье, Громовержец стал отцом всех муз. Я заверил его, что помню хорошо – Кимон рассказывал об этом как раз перед началом выступления певцов – но вот, увы, не знаю, кто такие Громовержец и музы.

– Громовержец, или Зевс, – отец богов, царь богов, – пояснил Симонид. И тут я понял, что именно этого бога мой отец называл отцом грома и молнии.

На мой вопрос, кто такие музы, Эгесистрат только отмахнулся:

– Самое главное то, что это случилось здесь – по крайней мере, если верить Кимону, именно здесь Великий бог отыскал Мнемозину, Хозяйку памяти.

Симонид у нас – софист и знаменитый профессор, не менее знаменитый, чем поэт. Ты это знал? – Я покачал головой. – Одно из искусств, которому он обучает своих слушателей, – это искусство памяти. Его собственная память, возможно, станет самым выдающимся явлением на долгие века. Говорят, он не забывает ничего.

– Что совершенно неверно, – вставил Симонид, – хотя благодаря подобной славе учеников у меня все прибавляется, и ты, Латро, тоже можешь стать одним из них. Я ведь предложил Эгесистрату всего лишь прийти сюда сегодня вечером и совершить жертвоприношение в честь Мнемозины. А потом я дам тебе урок искусства запоминания, не говоря уж о том, что я могу значительно больше поведать тебе о предстоящем путешествии в Спарту, чем другие.

Вполне возможно, что благодаря моим упражнениям ты научишься запоминать значительно больше, чем забывать. Или же, по крайней мере, перестанешь забывать так много и так быстро. Ну как, согласен?

Я с радостью согласился – денек сегодня был явно удачный, – и Эгесистрат, переговорив с Кимоном по поводу наших намерений, получил от него козленка для жертвоприношения и осла, чтобы ему ехать верхом (у него ведь только одна нога, ему ходить трудно), а также Кимон велел своему слуге проводить нас. Это место находилось совсем неподалеку, хотя нам так не показалось, потому что вскоре поля и леса, принадлежавшие Кимону, остались позади, и мы стали взбираться по извилистой тропке на каменистый холм. С уступа, где был устроен небольшой алтарь, окруженный тремя каменными глыбами, точно случайно вылезшими из земли, огромный дом Кимона казался совсем маленьким. Вокруг него вспыхивали золотистые искры света от факелов и фонарей.