Мара вздохнула, с неудовольствием осознав, как быстро ее романтический интерес уступил место интересу политическому.

– Госпожа?..
– послышался голос Накойи, которая появилась в дверном проеме и приглядывалась к хозяйке с неизменной заботливостью.
– Что-нибудь неладно?

Мара жестом предложила Накойе сесть на циновку, которую только что освободил Аракаси.

– Я... я устала, Накойя.

Медленно, преодолевая боль в суставах, Накойя опустилась на колени и взяла госпожу за руку.

– Дочка, что же так гнетет твое сердце?

Мара высвободила руку, чтобы бросить на садовую дорожку сухую хлебную корочку, оставшуюся на подносе Аракаси, и понаблюдала за мелкими пташками, которые сразу же слетелись к неожиданному угощению.

– Только что я прикидывала в уме, не следует ли мне повидаться с властителем Шиндзаваи и завести разговор насчет Хокану; консорт мог бы облегчить мою ношу. Но потом я поймала себя на том, что хочу совсем другого: хочу воспользоваться этим предлогом, чтобы разузнать побольше о делах Партии Синего Колеса. И это меня огорчает, Накойя, потому что Хокану - очень хороший человек, и он не заслуживает, чтобы его таким образом использовали.

Накойя понимающе кивнула:

– В твоем сердце нет места для романтических устремлений, дочка. На благо или на беду, но вся твоя привязанность отдана Кевину.

Мара прикусила губу. Уже несколько лет все в доме хранили молчание перед лицом очевидного: ее любовь к невольнику из варварского мира стала чем-то большим, чем потребность женщины в мужских объятиях, защищающих от одиночества.

Если Мара запрещала Накойе заговаривать о том или ином предмете, старая наперсница свято выполняла хозяйскую волю. Но раз уж Мара повзрослела настолько, что сама завела речь о причинах своей печали, Накойя высказалась без обиняков:

– Дитя мое, я предупреждала тебя... в первую же ночь, когда этот варвар пришел в твою постель. Вот так все и получилось. Сделанного не воротишь. А теперь тебе приходится пожинать то, что посеяно.

Мара вскинула голову, и от этого резкого движения птички вспорхнули и разлетелись.

– Разве я не посвятила свою жизнь защите того, что когда-нибудь станет достоянием Айяки?

Не отводя взгляда от оставшейся корочки, Накойя ответила:

– Твой отец просто светился бы от гордости, узнав, что ты одолела его врагов. Но твои дни не принадлежат тебе. Ты - это жизнь рода Акома. И каким бы сильным ни было твое желание, дочка, на первом месте у тебя должны быть дела правления, а поиски собственного счастья - на втором.

Мара кивнула, сохраняя на лице маску полнейшего бесстрастия.

– У меня бывают моменты...

Накойя вновь завладела рукой Мары.

– Моменты, о которых не жалеет никто из тех, кто любит тебя, дочка. Но настанет срок, когда тебе придется искать прочного союза - если не с Хокану из Шиндзаваи, то с сыном какого-нибудь другого благородного вельможи. Этот новый консорт должен стать отцом твоего ребенка, чтобы по-настоящему скрепить союз между вашими двумя домами. Оставаясь правящей госпожой, ты сможешь приглашать к себе в постель любого, кто тебе придется по сердцу, и никто не посмеет сказать "нет"... но только после того, как ты подаришь ребенка своему супругу. А до того, придется позаботиться, чтобы ни у кого не возникал вопрос, кто отец ребенка. На сей счет нельзя допустить и тени сомнения, ибо это дитя должно быть словно каменный мост, переброшенный через глубокую пропасть.

– Знаю, - вздохнула Мара.
– Но до тех пор я буду притворяться...

Она замолчала, не закончив фразы.

Поскольку Накойя явно не собиралась уходить, Мара заставила себя побороть меланхолию:

– У тебя какие-то новости?

Бывшая нянька нахмурилась, чтобы скрыть горделивую улыбку:

– Наш гость из Кеды, посланник тамошнего властителя, уже рвет и мечет от нетерпения. Он настаивает, чтобы соглашение было заключено сегодня и ни днем позже. Тебе надо бы поесть, привести себя в порядок, а потом выйти к нему, потому что Джайкен истощил весь запас возможных отговорок. Пора тебе самой повести переговоры.

Мара ехидно улыбнулась:

– Неотложное и до крайности неприятное дело о зерновых складах. Я о нем не забыла.

Она встала сама, помогла подняться Накойе и проследовала в свои покои, где ее уже ожидали служанки с ворохом одежд, подходящих для предстоящей аудиенции.

Двумя часами позже, одетая и причесанная как подобает, Мара вошла в Тронный зал. Находившийся там важный чиновник пребывал в крайней степени раздражения, хотя и пытался это скрыть; как видно, два дня, потерянные в бесплодных препирательствах с хадонрой, возымели свое действие. Джайкен, в равной мере издерганный и готовый в любой момент взорваться, при ее появлении встал и возвестил:

– Властительница Акомы!

Посетитель круто обернулся и, немедленно подтянувшись, церемонно поклонился. Его многочисленные писцы и приказчики, имевшие довольно помятый вид, также вскочили - по примеру начальника - и отвесили положенные поклоны, хотя и не смогли столь же быстро стереть с собственных лиц следы раздражения и досады.

Мара дождалась, пока посланец завершит серию поклонов, предусмотренную этикетом, и лишь после этого взошла на возвышение. Все глаза обратились к ней: мерный стук костыля Кейока, следовавшего по пятам за госпожой, создавал внушительный контрапункт с поскрипыванием доспехов Люджана.