Да, немцев в городе было, что называется, до фига и даже чуть побольше, поэтому внимания на меня никто особо и не обращал. Больше смотрели на Риту, а мне по-тихому завидовали.

Фотомастерскую мы нашли быстро. За большими стеклянными витринами были выставлены портретные фотографии, а в самой центральной витрине, в обрамлении витиеватой рамки, прямо по центру стоял на подставке большой портрет Гитлера. Было хорошо заметно, что стекло на этой витрине гораздо новее других. Похоже, его периодически бьют, о чём говорили маленькие осколки стекла, застрявшие в брусчатке под стеной. Вывеска сверху сообщала, что перед нами фотоателье Агдашева, а табличка на двери предупреждала: «Nur fur Deutsche» [117] .

Я толкнул дверь и первым вошёл в прохладное помещение. Чуть слышно звякнул звонок над дверью, и из-за занавески, отгораживающей другое помещение, вышел мужчина на вид лет тридцати – тридцати пяти.

– Господин майор! Что угодно? – На немецком фотограф говорил довольно чисто.

– Я бы хотел сделать фото, – также на немецком ответил я. – Вы ведь господин Агдашев Павел Сергеевич?

– Да, господин майор, это я.

– Вам привет от бабки Аграфены, она прихворала, но велела кланяться, – уже по-русски назвал я пароль.

– Вы ошиблись, я никого не знаю с таким именем, – так же по-русски произнёс он отзыв.

После чего быстро подошёл к двери, выглянул на улицу, повесил табличку «Закрыто» и, действительно закрыв дверь на защёлку, вернулся в мастерскую.

– Уф и напугали вы меня. Анна Фёдоровна передала, что у неё гости от Панкрата, но мы не ожидали, что вы появитесь вот так.

– Нагло? – хмыкнул я, краем глаза заметив, что Рита заняла такую позицию, чтобы контролировать и входную дверь, и само помещение, и закрытый занавеской проход в соседнюю комнату.

– Скорее неожиданно. – Фотограф преобразился, во взгляде пропала угодливость. – Так зачем вы искали встречи?

– Мне нужны документы на нас двоих и связь с партизанами. Срочно. Вопрос жизни и смерти сотен детей.

– Вы сказали «детей»?

– Именно так я и сказал.

– А поподробнее?

– Что вам известно о немецком госпитале в Красном Берегу?

– Немного. Им особо не интересовались. Знаем, что там сборный пункт, на который со всей округи свозят детей от восьми до четырнадцати лет для отправки в Германию. Вы об этом говорите?

– Не совсем. – Похоже, подполье и партизаны упустили некоторые важные детали. – Это не совсем такой сборный пункт, как вы думаете. В госпиталь свозят детей, чтобы изъять у них кровь для переливания раненым немецким солдатам. Чтобы вам было более ясно, добавлю: всю кровь! Остальных детей отправляют в другие госпитали, в том числе в Германию, с той же целью.

Лицо фотографа стало словно лист белой бумаги. Похоже, проникся.

– Документы вам будут. Сейчас сделаем фото, и через день их принесут домой к Анне Фёдоровне. С партизанами сложнее. Придётся обождать как минимум дня три-четыре. Сами понимаете, до них ещё добраться надо, а им, соответственно, сюда. Да и не могу гарантировать, что они согласятся на встречу с вами.

Я едва не сплюнул на пол от досады. Время уходило как песок сквозь пальцы.

– У вас есть контакты в Красном Берегу? Дадите мне их, и встречу назначим там. Я отправлюсь туда сразу, как будут готовы документы. В отряд передайте, чтобы были готовы в любой момент выступить. Помните, что каждый день проволочки – это десяток жизней детей, – пошёл я на шантаж. – Кроме того, по итогам операции в Центр будет доложено о действиях либо бездействии каждого. На этом всё!

– Я вас понял, – кивнул фотограф, – я передам ваши слова руководству. А теперь пройдёмте, сделаем фото на документы.

Мы прошли в другую комнату, но не в ту, где на треноге стоял большой фотоаппарат. а в следующую. Здесь было что-то вроде фотолаборатории. На столе лежали несколько фотографий, на которые я не обратил внимания. Зато обратила Рита.

– А для чего на некоторых стоят цифры?

Она взяла в руки одну из фотографий и протянула мне. На ней были два немецких офицера, позирующих на фоне виселицы с повешенными. Над их головами стояли цифры 1 и 2. На другом фото был запечатлён немецкий офицер, направивший ствол пистолета в затылок женщины с ребёнком на руках, стоящей на краю огромной ямы, заполненной трупами. Здесь над головой офицера была цифра 1, а над стоящими чуть в отдалении полицаями – 2, 3 и 4. Я перевернул фото другой стороной. Там под номерами были вписаны фамилии и звания.

– Это фотосвидетельства зверств фашистов, – скрипнул зубами фотограф. – Господа офицеры любят позировать при казнях, а потом приносят плёнки мне для проявки и печати фото. Видимо, домой их потом отправляют, чтобы родные гордились ими. Здесь копии их фотографий с их именами. Чтобы потом найти каждого и покарать.

– Сохрани! – протянул я ему фотографии. – Как зеницу ока храни! И документируй всё, что можешь, тщательно, до мелочей. Это очень важно! Пожалуй, важнее этого ничего нет!

Документы на имя майора Макса Штирлица принесли через два дня вечером. Я даже особо и не думал, когда называл имя, на которое нужно их сделать. И без всяких приставок «фон»: это признак аристократии, а эта братия знает друг друга на десяток поколений в прошлое. Так что тут киношники слегка перемудрили. Рита стала Маргаритой Шварц из фольксдойче.