Конец вечности
вернуться

Агрис Богдан
Шрифт:
Лето 2000 года

КОНЕЦ СЮЖЕТА

Елене Качановой

По кромке осени — в путь…. Но прежде,как то положено по обряду,я прохожу, озираясь, междудвумя рядами деревьев. Рядомcквозит трамвайная перекличка,а я, подобие перифразы,литотой колокола в кавычкизажат, и снова теряю разум.Удар, другой… А я между, в чреверазбухшего, жадного тела ночи.То у Донского звонят к вечере,но ты ведь туда не пойдешь, — не хочешь.Нагорной проповеди осколокзасел у сердца, и ржой сочится.Оглохнуть лучше, чем слышать колок…На полуслове — обрыв. Так птицаНа взлете падает в глаз болота,и всхлип воды не особо слышен.Я озираюсь, супругу Лотанапоминая собою крышам.Кто обернулся — поставлен ниже,а то и попросту брошен в небыль.Я вновь оглядываюсь и вижу,что снова насмерть повздорю с небом.Но голос, ломкий, как смерть свирели,уже позвал в сердцевину боли.Не виноградным, но лунным хмелемтомится тело… Потеря волив повестке дня. Головокруженье,и сердце в серебряных швах и шрамах.Мне слишком памятен час рожденья.Я возвращаюсь под своды храма,Где ты, богиня смерчей и бликов,меня встречаешь сама у входа.Я таю в горьком свеченье лика,я погружаюсь в седые воды.И я держусь за трамвайный дребезг,как утопающий за тростинку.А близ, у берега — гибкий вереск,но слишком поздно менять пластинку.Я — закорючка, я — запятая,меня ведь нет, и не надо вовсе.Мне птиц предсмертная злая стаястучится в плоть. Я врастаю в осеньвсем телом. Видишь, аорта дышитзнобящей пасмурью, мелким снегом.Я разве зреньем держусь за крышираскосой хваткою печенега.Разрушен голос. По швам расхожимползет, расслаиваясь, сетчатка.Кто это здесь, на меня похожий,уходит в щйрбину отпечатка?Она смеется в конце аллеи.Зачем оттуда так много света?И кто-то шепчет: «Иди, смелее!Ты понял? Это конец сюжета».декабрь 2000

ОДИН ДЕНЬ ИТ-ЖУРНАЛИСТА

Моим коллегам по издательскому дому «Компьютерра»

Я потерялся в трамвайных изводах,Я ошалел от цифири маршруток.Нет бы — махнуть в Баден-Баден на воды,Там иностранных раскармливать уток.Где уж… Еще подвернулась халтура.Я путешествую разве на «мыши».Сеть, понимаете, инфраструктура…Кто же еще ее, падлу, опишет?Хоть бы начальник сказал недовольно,Видя, что сгасла в коллеге сноровка:«Ты журналист, или хорь протокольный?»,И отослал меня в командировку. Так ведь не скажет, он вежливый шибко,Да и меня не поймешь без устава,Что это, в тридцать три зуба улыбка,Или свело лицевые суставы…Что до сознанья, — так сделалось падкоНа созерцание до сладострастьяОнтологического недостаткаИли не менее умной напасти.Лучше бы тихо дошел до столовой,(Благо, находится в офисе просто),И под шумок поедания пловаПолюбовался пейзажем погоста. В том, что редакция задним фасадомНа мусульманское смотрит кладбище,Кто виноват, разбираться не надо,Все же огромного парень умища.Memento mori да memento mori…Помню, отстаньте, скорее бы лето,Мало того, что с Анютою в ссоре,И ни хрена не жуется котлета.Падает сервер, — изящно, красиво,Я бы сказал, с планетарным размахом…Да, и зачем в пресс-релизе курсивомВыделил кто-то «…онлайн-альманаха…»? Что ты хотел этим выразить, милыйСпециалист по общественным связям?Ну-ка, посмотрим… Неужто Камилла?Вот от кого не видал безобразий…Вечер. И мысли с изрядным изъяном,К бывшей жене завернуть, — недалечеДама живет… Но без пары стакановЯ не решаюсь обычно на встречу.Дома весь день дожидается «Дьябло».Верхний сосед выплывает на стрежень.Бог ему в помощь… Сыщу пару яблок,Съем, — и случайного монстра прирежу. А за окном — фонари и пороша.Сон не идет. Подогнувши коленку,Думая: «Может, я тоже хороший»,Бьешься пребольно клыками о стенку…7 февраля 2001 года

СЕРДЦЕ ЭДЕМА

Анне Керман

Если ныне ветра обретают сознанье и речь,Если наши тела в зазеркальный вросли промежуток,Кто возьмется нутро заповедного сада стеречь?Кто прорвется к нему, наплевав на запреты маршруток? Как ресница, в хрусталике плавает яблочный сон,Обращаясь занозой, лишь только доходит до сердца.Рана времени — здесь, но ее бередить — не резон:Не излечишь ее легковесной рукой иноверца.Мне бы только понять, как же с нами стряслись имена?Назови меня лишь, — и разлука ворвется мгновенно.Пишешь слово «любовь», — а написано будет «война»,И горит Карфаген, и Аттила идет на Равенну.Что же эта ладонь наливается тяжестью вдруг?Что оделись в базальт невесомые мнимые числа?И мгновенный зигзаг разбивает космический кругНа бессмыслицу сил и бессилие всякого смысла. А черта горизонта становится слишком близка.Воздух — лунный ландшафт: чересчур уж в нем крапин и вмятин.Замер камень в руке — он уже не дождется броска.Голос вычертил след — иероглиф по образу «ятя».Мы записаны в камень, мы втравлены в известь и жесть.Мы — лакуна пейзажа, обмолвка морщинистой речи.Мы — последний пробел, тот, который уже не прочесть,Не лицо, но рельеф, где зияет расщелина встречи.